10

Время как будто бы остановилось.

Торгаш резким движением рванул ткань сорочки, и она соскользнула с моего тела. Я застыла, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Холодный ветер обжёг обнажённую кожу, а толпа разразилась одобрительными возгласами.

— Смотрите, какая красавица! — орал торговец, поворачивая меня из стороны в сторону. — Свежая, здоровая! Идеальная рабыня!

Сорочка тут же была подхвачена ветром. Кто-то из толпы поймал её, и началась настоящая свара за этот жалкий клочок ткани. Люди рвали её на части, смеясь и улюлюкая.

Я стояла, закрывая руками грудь и живот, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Но я не могла позволить себе заплакать.

Не сейчас, не перед этой толпой, не перед ним.

Эйнар стоял в первом ряду, невозмутимо наблюдая за происходящим. Его лицо не выражало ни капли эмоций. Он смотрел на меня так же равнодушно, как на вещь, которую можно купить и продать.

— Сколько? — спросил он наконец, доставая кошель с монетами, как будто бы нехотя.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Мой муж, которому я доверяла больше всего на свете, сейчас покупал меня как рабыню.

Кто-то из охранников накинул на меня грубую мешковину, едва прикрывающую наготу. Я дрожала не от холода, а от унижения, от осознания того, что человек, которому я подарила свою любовь, позволил этому случиться.

Я молча смотрела на него и не могла выдавить из себя и слова.

Вот, значит, как. Он все же предал меня.

Боль от предательства Эйнара расползалась внутри меня, как яд, проникая в каждую клеточку тела. Она была острее любого клинка, глубже любого ранения.

Я вспоминала наши ночи, его объятия, его шёпот на ушко. Все эти моменты теперь казались фальшивыми.

Гребаный театр.

Каждая улыбка, каждое прикосновение — неужели это всё было ложью?

Такая боль никогда не притупится временем. Она будет жить во мне, пульсируя в такт сердцу.

Его взгляд был хуже любой пытки.

Я чувствовала, как что-то внутри меня умирает. То, что делало меня доверчивой, открытой, любящей — всё это разбивалось вдребезги. Моё сердце, которое когда-то пело от счастья рядом с ним, теперь умирало в агонии.

От боли я не могла дышать. Она душила меня, лишая сил. Я не могла понять…

Торгаш ткнул меня в ребро, и я, охнув, поморщилась.

— Тысяча золотом, — не растерялся торговец.

В глазах Эйнара было ни жалости, ни сострадания. Только холодный расчёт. Он оценивал меня, как оценивают лошадь на рынке.

Я отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза. Лучше бы он ненавидел меня открыто, чем так — с этим ледяным безразличием, с этой проклятой деловитостью.

Толпа продолжала реветь, а я чувствовала себя так, словно меня вываляли в грязи и выставили напоказ на всеобщее обозрение. И самое страшное, что мой муж был частью этого унижения, его соучастником.

— А ребёнок? — спросил он, слегка прищурившись.

— Твой, — прошептала я одними губами, надеясь, что это вернет ему память о наших ночах, о наших обещаниях.

Но нет. Его лицо оставалось непроницаемым. Ни единой эмоции. Он как будто стал другим — холодным, расчетливым, чужим.

— Вместе с мальчиком, — произнёс торгаш торопливо. — Малой в подарок в знак безмерного уважения Сапфировому дракону.

Внутри меня что-то надломилось.

Все эти годы любви, все обещания — всё оказалось ложью.

Охранники подтолкнули ко мне Матью, и он вцепился в мою руку.

Эйнар подбросил кошель, позвякивающий золотом, и торговец его ловко поймал. Муж тут же отвернулся и зашагал куда-то сквозь толпу, оставив нас. Ему было плевать.

— Что происходит? — прошептал Матью, не выпуская моей руки.

Я с трудом выдавила улыбку, хотя внутри всё кричало от боли и предательства.

— Нас купили, — тихо выдала я.

Матью не стал продолжать.

— За мной, — прорычал охранник. — Считайте, что вам крупно не повезло. Сапфировый дракон славится дурным характером и извращёнными наклонностями.

Трудно было подобное представить, но за последние дни я была готова поверить во что угодно уже.

Меня предал муж и продал… самому себе.