Глава 9

Открыв дверь дома, мечтаю только о том, чтобы никого не встретить. У нас большое семейство, всегда так было. Мои родители всегда помогали своим более бедным родственникам. Даже сейчас, помимо семьи тети Инги, ее мужа, и ее дочери Ванды, с которой мы ровесницы, но при этом вряд ли нас можно назвать сестрами, или хотя бы близкими людьми, раньше с нами жила еще сестра мамы, Лариса. Еще постоянно гостили разные троюродные сестры, братья отца. Мой отец имеет прочные немецкие корни, которые очень чтит. Часть своего детства я провела в Германии, там у нас ферма, которой сейчас заправляет старший брат отца, дядюшка Вольфганг. Но пару лет назад эти два брата-упрямца поссорились из-за какой-то ерунды, и теперь не разговаривают.

Впрочем, даже если бы они помирились — у Вольфганга точно не хватит денег, чтобы спасти папу. Остальные родственники бедны как церковные мыши и всю жизнь жили за счет отца — он ведь самый старший по мужской линии…

Хоть и существует расхожее мнение, что немцы — скупые, экономные, мой отец не такой. Он всегда всем помогал… Но кто теперь поможет ему?

И все же, сейчас я всерьез думаю о том, чтобы всем нам вернуться в Германию…

Не стоило оттуда уезжать. Мне всегда там нравилось больше, нежели в Москве. Слишком шумной, слишком дорогой и пафосной… Но что поделать, если отец у меня немец, то мама — москвичка. Когда-то давно, Генрих Штольман влюбился в русскую красавицу и остался жить в России… Начал свой бизнес, сеть отелей эконом класса, сеть химчисток. И много еще разного по мелочи, играл на бирже, покупал акции. Все закончилось тем что отец стал президентом крупной инвестиционной компании. Все очень успешно работало, благосостояние семьи росло с каждым днем. Мы никогда ни в чем не нуждались с сестрой. Наше детство было очень счастливым, безоблачным. Хотя я всегда была на заднем плане. Слабая, застенчивая… Сейчас я испытываю муки совести от того, что нет тоски по Марго. Это ужасно. Наверное, я плохой человек. Как можно не испытывать сострадание к родной сестре? Пусть я росла в тени, а Марго это всячески подчеркивала…

Моя старшая сестра была красивой, яркой, уверенной в себе. Я всегда знала, что никогда не стану на нее похожей, сколько бы ни старалась. У Марго была уверенность в себе и харизма, напористость, где бы она не появлялась — все внимание сразу концентрировалось на ней. Мне никогда этого не добиться. Марго сводила с ума, мужчины падали к ее ногам. Давид любил ее безумно. Я могла лишь издалека завидовать этим двоим. Невероятно красивым, харизматичным людям. Завидовать, и втайне сохнуть по жениху своей сестры…

— Эрика? — голос отца застает меня на лестнице.

— Да, привет пап.

— Откуда ты так поздно?

Только сейчас понимаю, что понятия не имею, сколько времени на часах. Сколько я провела у Бахрамова.

— Съемка… Затянулась.

— До четырех часов ночи? — в голосе отца сквозит недоумение и злость.

— Прости… Но я взрослая и сама решаю, во сколько домой приехать.

Мне неловко от собственных слов, вышло грубо, я этого не хотела.

— Эрика? Генрих?

Сонный голос тети Инги звучит фальшиво, она явно давно уже находится неподалеку, внизу лестницы, подслушивая нас.

— Чего вам не спится? — Инга подходит ко мне, обнимает.

— Она только что пришла. Еще и огрызается, — недовольно говорит отец.

— Так устала девочка. Съемка, да? Моя ты хорошая. Наша единственная надежда, кормилица. Знаешь, я еле Николь уложила, она все про тебя спрашивала. Уснула в твоей комнате… Пойдем, милая. Согрею тебе молока.

Догадываюсь, что Инга делает все это нарочно. Чтобы отвлечь внимание отца. И это работает. Вздохнув недовольно, папа удаляется, не пожелав даже спокойной ночи. Всем своим видом показывая, что разговор не окончен. Что еще спросит меня. Он явно думает, что я вернулась от любовника. Боже, так и есть… Инга явно подозревает тоже самое. Только у нее больше информации. Когда проходим на кухню, глаза тетки горят. Она определенно жаждет подробностей моего секса с Бахрамовым.

— Я терпеть не могу теплое молоко, если ты забыла. И я не ребенок. Не надо со мной переигрывать, — произношу холодно. Наливаю себе стакан воды, сажусь за длинную дубовую стойку, стоящую в центре кухни.

— Ты от Давида приехала? Есть новости? Что у тебя с рукой? — Инга внимательно разглядывает мою повязку. Рука тут же начинает ныть. Видимо действие обезболивающего закончилось. Вспоминаю, куда дела выписанные мне таблетки. Черт! Оставила сумку у Бахрамова! Значит теперь снова сидеть на едва действующих обезболивающих… Лучше так, чем просить Давида вернуть сумку. Хоть бы он ее не нашел! Черт, севший мобильник тоже там… В нем вся жизнь. Куча нужных телефонов. Морщусь от мысли, что придется снова пересечься с Давидом. Полное свинство.

— Я задала вопрос, Эрика. Почему ты молчишь? Все в порядке? — требует внимания тетушка.

— Рука болит, потому что я съездила Давиду по морде, — произношу, надеясь, что это будет ответом на все вопросы разом.

— Что? Ты с ума сошла? Я тебя разве за этим послала? Ты понимаешь, что мы у него в руках? — панически выкрикивая эти вопросы, Инга начинает ходить по кухне взад-вперед. — Когда ты ударила его? Это он тебе повязку наложил?

— Нет, в клинике, — не могу удержаться, усмехаюсь.

Наружу рвется истеричный хохот. Инге явно идет роль полицая на допросе. Вот только мне спать до смерти хочется. Хотя завтра нет съемок, можно поваляться в постели. Все тело болит, меня как будто избили… Хотя меня и правда били… Передергивает от этого воспоминания. Бахрамов… Проклятый извращенец, мне еще повезло, что ограничилось этим. Не сомневаюсь, что он ужасно развратный в постели… От этой мысли лицо краснеет, мне становится жарко, залпом выпиваю стакан воды. Потом встаю со своего места, твердо решив завершить неприятный и совершенно никчемный разговор.

- Я спать. Давид безумен. Ты права, он нам не поможет, он сделает все, чтобы утопить нас. Но я не стану его шлюхой. Больше не смей заговаривать о нем. Я уеду в Германию. Вместе с Николь. Завтра куплю билеты. Прости. Тяжелый день…

Оставив ошеломленную тетку в одиночестве, отправляюсь в свою комнату.

***

Утром я чувствую себя совсем не так радужно и по-боевому, как ночью на кухне. Во-первых, я умираю от боли. Рука разрывается, снимаю повязку — но становится лишь хуже. Еле-еле поднявшись на ноги подхожу к зеркалу. Разглядываю синяки на заднице, на лодыжках, кипя от ненависти к монстру. Давид чудовище. Грубое и неотесанное. Безумно ненавижу его.

***

— Ты вчера хотел поговорить со мной, — заглядываю к отцу в кабинет. — У меня тоже есть разговор. Я хочу поехать вместе с Николь в Германию.

Папа сидит за столом, уткнувшись в бумаги. Поднимает голову, чуть приспускает очки, а я почему-то именно в этот момент отмечаю, как он постарел, отчего сердце неприятно щемит. Он не заслуживает всего того, что происходит. Почему на нашу семью столько свалилось?

— Когда ты собралась ехать?

— На днях.

— Что за глупости? У нее школа. Репетиторы. Лучше дождаться каникул, Эрика.

— Нет, надо прямо сейчас, иначе мы ее потеряем! — вырывается у меня. Я не хотела быть настолько откровенной, не хотела волновать его. Папе нельзя нервничать… Но глядя в его лицо понимаю, что поздно идти на попятный. Папа как-то сереет прямо на глазах.

— Это Инга, да? Она не могла не влезть… — произносит с трудом, голос почти неузнаваемый, скрипучий, горький.

— Зачем меня держать в неведении? Я должна все знать, пап. Я хочу помочь…

— Чем помочь, Эрика? Тетушка поделилась с тобой своим планом? Что ты должна соблазнить нашего врага? Это безумие. Я велел ей не сметь даже думать…

— Пап, я не собираюсь себя продавать! Я хочу увезти Николь! Он уже сделал тест, понимаешь? Сделал! Давид точно уверен, что он отец Николь! Напиши доверенность, и мы уедем, это единственный выход…

— Ошибаешься, бежать не лучший вариант. Мы встретимся в суде. Он не сможет отобрать ребенка. Максимум, что получит — посещения в определенный день…

— Нет, ты не понимаешь! Он способен на все! Он даже предложил мне выйти за него замуж… Чтобы мы вместе воспитывали Николь…

— А ты?

— Я не могу выйти за него замуж…

— Да, конечно же не можешь! Он убил твою мать! Я никогда этого не позволю, никогда! Но и спасаться бегством от этой сволочи мы не будем. Не волнуйся, у меня еще остались связи, детка. Все может и выглядит печально, но на самом деле Давид еще пожалеет, что полез к нам.

— Извини, Генрих, я не помешала? Мне нужна Эрика… — наш разговор прерывает вездесущая Инга.

— Ты кстати, потому что у меня очень даже много вопросов! Что ты себе позволяешь? Что возомнила? — обрушивается отец, не стесняясь в выражениях.

— Не понимаю, о чем ты, Генрих! — обороняется Инга.

— Серьезно не понимаешь? Я о том, что ты посмела втянуть Эрику в то, что ее не касается. Почему ты свою дочь под Бахрамова не подложила?

Это прозвучало очень грубо и жестоко, я даже зажмурилась, увидев, как вспыхнула и залилась краской тетя. Мне очень жаль ее в этот момент. Хотя отец лишь обнажил реальность. Она действительно так поступила. Продала. Меня. Подсунула хищнику свежее мясо. Но после следующей тетушкиной фразы, выкрикнутой с яростью, у меня пропадает всякое сочувствие.

— Моя дочь к этому уроду не ластилась в четырнадцать! Но сосалась с женихом старшей сестры! Не впутывай Ванду, она не имеет к этому никакого отношения! А вот Эрика — имеет.

Отец вскакивает с кресла, огибает стол. Раздается звук пощечины, Инга отшатывается. В кабинете виснет пронзительная тишина. Хлопок двери. Отец выбежал как ошпаренный. Инга, охнув, падает в кресло по другую сторону от стола.

— Мне жаль, — подхожу и сжимаю ее плечо. Мой голос дрожит. Папа никогда не поднимал ни на кого руку. Даже в детстве, когда я или Марго шалили, безобразничали, он ни разу даже по попе не дал… — Он не имел права… Тебе принести лед?

— Он старый кретин, выживший из ума. Верит, что сам справится. Придурок полный, — с горечью выплевывает Инга. Я же, просто пытаюсь всех нас спасти. Ты знаешь, как давно я веду его бухгалтерию. Мы на нуле, нам светит банкротство, позор. Но что ты, что твой отец два твердолобых идиота… Ты думаешь, что спасешься от Давида в Германии? У него есть даже частный самолет. С таким мужчиной нельзя вести себя как в голову взбредет! Ты забыла, что он сидел? Кто знает, на что он способен в гневе, мы и так от его прихоти зависим, а ты ему по морде даешь? Эрика… Ты абсолютная, круглая идиотка. Меня от вас обоих тошнит!

— Может тогда тебе съехать и жить своей жизнью? — не могу удержаться от шпильки. Хотя сейчас все равно сочувствую Инге. По крайней мере в данном разговоре она абсолютно откровенна. И во многом ее слова имеют смысл. Давид при желании может найти нас даже в Антарктиде…

— Я присматриваю квартиру, да, — усмехается с горечью тетка. — Нас выгонят отсюда, это неизбежно. Да, кстати, я заглянула сюда для другого. Не думала, что огребу оплеуху. Я пришла сказать, что Бахрамов прислал с курьером твои вещи. Ты у него вчера много чего забыла… Спасалась бегством? Да, кстати, еще он прислал тебе охренительно огромный букет из орхидей…

Выбегаю из кабинета. Я абсолютно не питаю слабость к красивым мужским жестам, типа присылания цветов. Скорее наоборот, мертвые цветы навевают грусть. Но меня впечатлило то что прислал вещи. Мобильный. Он знал, что это можно использовать как крючок. Мог заставить приехать на встречу. Вынудить меня просить…. Торговаться… Я ждала именно этого. Но Давид легко отдал козырь. Почему?

Внизу вижу отца, который явно все еще не пришел в себя. Папа вымещает злобу на букете, разрывая, раскидывая, безжалостно терзая злосчастные орхидеи. Впечатляющая картина достойная какой-нибудь мыльной оперы. Весь дом наполнен запахом орхидей. Только почему-то этот аромат ассоциируется у меня с запахом тлена…