17 глава

Открываю входную дверь квартиры, задерживаюсь на пороге. В воздухе пахнет выпечкой. Для холостяцкой берлоги запах непривычный, можно сказать, почти чужеродный, если ты, конечно, не увлекаешься готовкой. Я не увлекаюсь, мне проще заказать еду на дом, чем тратить свое время у плиты. Этот запах меня не настораживает.

Разуваюсь, вешаю пальто, оставляю на тумбочке ключи от машины и квартиры, иду на запах. Задерживаюсь на пороге, прислоняюсь к дверному косяку, скрещивая руки на груди.

Майя, пританцовывая, крутится возле духовки, постоянно заглядывает в нее. Кухня теперь ее территория, меня не подпускает даже кофе себе налить. Неделю назад я положил перед ней ключи от квартиры и сказал, чтобы переезжала ко мне с вещами. Надоело каждый вечер отвозить девушку к подруге, с которой они снимали квартиру. Спим мы в одной кровати, но и только.

После откровенного разговора на свадьбе Никольской, дружба превратилась в нечто большее. Объятия, поцелуи, ласки — все в избытке, кроме близости. Майя сразу же напрягается, я даю задний ход, чтобы не сделать еще хуже, чем есть. Трудно держать себя в руках, не скрываю от девушки своего состояния — это единственное, что омрачает нашу идиллию.

— Вкусно пахнет, — подаю голос, Майя резко оборачивается, приветливо улыбается. Смотрит не мигая, потом срывается с места, подбегает ко мне. Обняв за шею, сразу же прижимается губами к моим губам. Поцелуй со вкусом малины.

— Где ты в ноябре взяла малину? — неохотно отпускаю девушку, она возвращается к духовке.

— Купила в магазине замороженную. Ты любишь малину?

— Не знаю, — подхожу к кухонному островку, облокачиваюсь на него. — Как прошел день?

— Все как обычно, сегодня придется немного посидеть над практикой, завтра будут спрашивать домашку, — недовольно морщит нос, я усмехаюсь. — Ребята зовут на камерный концерт в одном маленьком клубе.

— Что за клуб? — мне не нравится, что Майя продолжает петь на улицах, выступает в каких-то сомнительных клубах, общается с парнями. Не нравится. С трудом, но признался самому себе, что ревную. По-черному. Про себя. Ни разу не упрекнул малышку в этом хобби, ведь именно ее пение нас свело.

— Еще не узнавала. Кстати, они хотят записать альбом, меня зовут на подпевку. Круто, правда? — из духовки достает румяный пирог, ставит его передо мной. Аккуратно разрезает.

— Ты бы могла сама записать альбом.

— Ага, — улыбается, не воспринимая мои слова всерьез.

— Я серьезно. Несколько уроков с педагогом по вокалу, в Питере найти студию не проблема, если не сможем, в Москве я точно найду выход на звукозаписывающую студию. Сама ты хочешь этого?

— Пробуй, — подвигает в мою сторону блюдце с куском малинового пирога. Я упрямо смотрю на Майю. Вздыхает, присаживается на барный стул.

— Я не хочу быть певицей. Помочь ребятам — да, но самой петь — не хочу. Мне нравится рисовать. Когда-нибудь я куплю себе крутой ноутбук и графический планшет, буду рисовать детские открытки. С удовольствием бы проиллюстрировала какую-нибудь детскую книгу или альбом детских песен.

— Ты любишь детей?

— Я? — опускает глаза, молчание становится напряженным. — Они милые. А ты?

— Люблю детей. Всегда мечтал иметь большую семью, — беру с тарелки кусок. — Вкусно, — смахиваю с уголка губ крошку.

Майя внимательно разглядывает меня, я вздыхаю. Каким-то шестым чувством понимаю, что ждет от меня откровености, только открывать душу не готов.

— Какие планы на выходные?

— Никаких. Останемся дома или куда-то поедем?

— Еще не думал, — пожимаю плечами, слышу трель мобильного телефона. Майя на глазах бледнеет, старается взять себя в руки, сползает со стула и несется к дивану, где лежит ее телефон.

— Да! — отрывисто отвечает. Чувствую ее волнение, оборачиваюсь. Ее плечи напряжены, вся поза напряженная.

— Температура? А что ты давал? Парацетамол надо. Если температура не спадет, вызывай «скорую». А где Оксана? — как-то потерянно опускается на диван, смотрит перед собой.

Хмурюсь. О родственниках мы не разговаривали, я не в курсе, кто ей сейчас звонит, о ком она переживает. А она переживает. Лицо все еще бледное.

«Непрофессионально» с моей стороны быть в отношениях с девушкой, не имея понятия, кто она, кто ее родители и так далее, но мне не хочется лезть на эту территорию. Потревожив ее личными вопросами, я должен в ответ раскрыться, а к этому не готов. Ее присутствие в моей жизни притупляет боль, я засыпаю под ее ровное дыхание, и меня не мучают кошмары.

— Звони. Обязательно звони, я буду теперь переживать. Да, конечно. Пока, — опускает руку с телефоном на колено, кусает губу, вся в своих мыслях.

Я неторопливо иду к ней, присаживаюсь перед ней на корточки, беру ее руки. Моргает, пытается улыбнуться, выходит не очень.

— Отчим звонил… — сглатывает, опускает глаза. Приподнимаю брови. — У Саввы температура.

— А Савва — это кто?

— Савва? — сводит брови к переносице, опять кусает губу. Ее нервозность меня настораживает. — Это мой младший брат, — встречаемся глазами, ее глаза потемнели до карего цвета.

Я вспоминаю время, когда кто-то из моих детей болел. Эля тоже переживала за них, ночами не спала, караулила температуру. Но она мать, и ее беспокойство мне вполне понятно, удивлен, что сестра так переживает за брата.

— Я его воспитывала… Поэтому каждый раз, когда он болеет, я не нахожу себе места. Еще он не любит лекарства пить, всегда капризничает. И Оксана сегодня работает в ночь, — тараторит Майя, глядя мне в глаза. Я понимающе киваю головой, но что-то в этом монологе меня цепляет, никак не пойму, что именно.

— Не переживай, он обязательно поправится. Пойдем посмотрим какой-нибудь фильм, отвлечешься, потом сядешь за домашние задания, — провожу ладонью по ее волосам, притягиваю к себе, целую в лоб. Майя тяжело вздыхает, доверчиво жмется ко мне.