40 глава

Ошибка? Хотелось рассмеяться в голос, захлопнуть дверь перед нежданными визитерами, которые с каждой секундой будят во мне неадекватного мужика. Раза три начинал читать бумагу и на половине останавливался и вскидывал глаза.

Кому вот врезать от души? Кого надрать на приличную сумму за эту «ошибку»? Врача? Или всех соучастников? Всех на равную сумму. Я обогащусь, а им будет уроком на всю оставшуюся жизнь.

После неудачной третей попытки прочитать документ, сворачиваю его в трубочку и впиваюсь немигающим взглядом в женщину. Она нахально задирает подбородок, и я узнаю. Узнаю ее. Хочется выругаться матом, но останавливает то, что дети могут быть поблизости.

Пытаюсь имя вспомнить. Женщина словно читает мои мысли и победно улыбается. Ее адвокат нервно поправляет очки.

— Оксана.

— Оксана, это шутка? Сегодня не первое апреля.

— Нет, это все правда.

— Я ведь могу все проверить. И сразу предупреждаю: влетите на миллионы. Долларов. Или евро. Еще подумаю, — озвучив перспективы будущего, Оксана заметно бледнее, заметно нервничает. Кузачев вытаскивает из кармана пальто платок и промокает вспотевший лоб.

— Натан, давай поговорим и договоримся. Может пригласишь пройти в дом? У тебя чудесный дом. Такой большой, уютный…

— Что ты хочешь? — обрубаю на полуслове женщину, она недовольно поджимает губы. — Ты подписала документ, два документа, что никаких прав не имеешь на детей. А по поводу яйцеклетки… — тут мне приходится сделать глубокий вдох. — Я еще этот вопрос выясню.

— У тебя документ на руках, ничего выяснять не надо. Проще признать все и познакомить меня с детишками. Где они? — выглядывает в сторону, я заслоняю собой ей обзор.

— Пошла вон! — цежу сквозь зубы, с ненавистью смотря на Оксану. Я ее уничтожу, если жизнь моих детей нарушит свой привычный ход.

— Фи, какой ты грубый!

— А ты наглая обманщица. Я тебя в тюрьму упеку.

— Совесть позволит? — усмехается, расстегивает пальто. — Как ты будешь детям объяснять, где их мать? Ведь однажды они узнают правду. Правду, которая разобьет их трепетные сердца. Это будет ужасно осознать, что родной отец посадил в тюрьму родную мать.

— Ты им не мать! — хочется орать, хочется взять Оксану и ее адвокатушку за шкирку и вышвырнуть из дома. Еще выяснить, как могло это произойти со мной? Как меня обвели вокруг пальца? Чувствую себя дураком. И это чувство еще больше вызывает злость.

— Папа, — этот голос заставляет меня превратиться в статую, не дышать. Медленно оборачиваюсь, цепляя самую ласковую улыбку.

— Иди за стол, я сейчас приду, — он меня не слушается. Он в упор смотрит на Оксану и медленно подходит к нам. Когда проходит мимо меня, не выдерживаю и хватаю его за плечо, не позволяю сделать еще шаг в сторону женщины.

Они смотрят друг на друга, я прижимаю сына к ногам, желая его вообще скрыть от глаз Оксаны. Она не умиляется, не выглядит чрезмерно радостной от того, что видит перед собой ребенка. И, вообще, кажется мне, она не мать, а документ подделка.

— Это мама? — вопрос Матвея неприятен на слух. Я мотаю головой, но он все еще смотрит на Оксану. Та сразу же расплывается в лицемерно-очаровательной улыбке, приседает.

— Конечно, милый, я твоя мама. Иди ко мне, — протягивает руки к сыну, но тот не спешит в объятия.

— А где ты столько времени была? — я уже с ехидством смотрю на Оксану, приподнимая бровь. Правда, где ты, мамаша, была столько времени? Тратила миллионы, которые я тебе заплатил за рождение детей? Закончились деньги, что решила попробовать провернуть аферу? Не на того напала.

— Ох, милый, я тебе обязательно все расскажу на досуге. Сейчас мне хочется тебя обнять. Иди ко мне, малыш, — манит к себе, но Матвей не идет к ней и от меня отходит.

— Я думаю, что выпить нам всем чаю не помешает, — устремляет на меня свои серьезные глаза, в очередной раз показывая мудрость не по годам. — У папы сегодня день рождения. Потом мы едем в развлекательный центр. Если у вас нет дел, можете присоединиться к нам, — и уходит, оставив после себя гробовое молчание.

— Сколько ему лет? — вдруг подает голос Кузачев. Я уничтожающе на него смотрю, потом на Оксану, которая, поднявшись на ноги, снимает пальто.

— Матери должно быть виднее.

Скрывшись от разрушителей моей жизни, прислоняюсь спиной к стене, разворачиваю документ. Как такое могло случиться? Каким образом Оксана оказалась донором яйцеклетки? Мне такое в кошмарном сне не могло присниться. Вариант только такой, что во время оплодотворения что-то пошло не так, и Мальцева заменила яйцеклетки.

Мои действия? Завтра же «мать» тащить в центр на тест-ДНК и по итогу делать выводы. Если это окажется правдой…

— Куда идти? — Оксана появляется перед глазами. Я жестом руки указываю в сторону столовой, но потом хватаю ее за локоть. Адвокат тормозит, но я ему взглядом приказываю валить. Семенит в указанную сторону.

— Давай договоримся, что ты не произносишь слово «мама» и ведешь себя адекватно, мило и доброжелательно.

— Но…

— Я не закончил, — сильнее сжимаю локоть, морщится. — Матвей мальчик умный и не будет на каждом углу говорить, что ты мать. Он будет к тебе присматриваться, анализировать твое поведение. Марина другая, более импульсивная и доверчивая. Ей вообще не стоит знать, кто ты такая и как тебя звать. Завтра ты приедешь ко мне в офис и поедешь со мной сдавать анализ на материнство. Только после него я решу, как быть с тобой. И пусть твои слова окажутся правдой, иначе я тебя сотру в порошок. Ясно?

— Ты мне угрожаешь? — выдергивает руку, сверкает глазами. — Я — мать. Ты не имеешь право запрещать мне пользоваться своим правом. И никакой анализ я сдавать не буду. Все давно уже известно, — выразительно смотрит на бумагу в моей руке. — Смирись с этим.

— Еще чего! Не думай, что я тут сразу расплывусь в радостной улыбке и буду потакать твоим прихотям. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Имею ввиду, суд — дело недешевое. Учти это, и знай, что я еще из тебя потребую моральный ущерб.

— Ты совсем не думаешь о психическом состоянии детей. Дети растут без матери, не знают, что такое материнская ласка, — подходит вплотную, смотрит в глаза. — Пока ты дойдешь до суда, дети ко мне привяжутся. И в первую очередь эти разборки коснуться их, а не меня. Улавливаешь, мою мысль, папочка?

— Пап? — голос Матвея опять звучит слишком неожиданно и близко. — Мы ждем только вас.

— Идем, котенок, — Оксана слишком сладко растягивает слова, берет сына за руку, тот ее не выдергивает, и это как ножом по сердцу. Он ведь поверил ей, потому что хочет верить. Хочет верить, что его желание сбывается. Как бы мне противна Оксана не была, в одном она точно права — вся эта канитель коснется детей. Им ведь придется тоже сдавать анализы, нужно будет объяснить для чего. Если с Мариной еще можно как-то увильнуть от темы матери, от Матвея ничего не скроешь. Слишком он умен для своего возраста.

Стискиваю зубы, сминаю бумагу в руках, проклиная тот самый день, когда в кабинете Мальцевой появилась эта алчная женщина.