Глава 2

Дед Женя почти беззвучно опустил телефонную трубку на рычаг. Развернулся на месте — под ногами у него скрипнул паркет. Дед направился в одну из комнат. Я услышал шарканье его шагов. Шаги стихли. Скрипнули дверные петли шкафа — в комнате деда. В кухне будто бы притушили свет: солнце за окном снова очутилось за тучей. Я опустил на стол чашку, мысленно повторил слова деда Жени: «Пророк проснулся. Жду». На вызов санитаров из психоневрологического диспансера дедов короткий монолог не походил. Не прозвучал он и как вызов скорой помощи, милиции или пожарных. Сердце в моей груди забилось чаще, словно дедов звонок меня встревожил. Я вновь услышал скрип паркета и шарканье шагов.

Дед появился из-за поворота. Он нёс в руке пухлый чёрный конверт от фотобумаги. Дед прошагал мимо меня к своему месту около окна. Уселся на табурет и посмотрел мне в лицо.

Вновь выглянуло солнце — у деда Жени на висках блеснули капли пота.

Я спросил:

— Кому ты позвонил, дед?

— В КГБ.

— Куда⁈

Я вскинул брови и усмехнулся.

Но тут же погасил улыбку: лицо деда Жени осталось серьёзным.

— Я позвонил в Комитет государственной безопасности СССР, внук, — сообщил Евгений Викторович. — На номер экстренной связи. Моё сообщение приняли. Думаю, что скоро к нам явятся гости. Вряд ли сегодня. Сомневаюсь, что мой вызов передадут городскому отделу или даже районному отделению. Скорее всего, к нам явятся из Москвы. Думаю, что завтра.

— Ты шутишь, дед?

Дед Женя покачал головой — его волосы вновь засеребрились в солнечном свете.

— Никаких шуток, внук, — ответил Евгений Викторович. — С такими вещами не шутят. Мне сейчас совсем не весело. После того, что ты мне рассказал. Советский Союз исчезнет через двадцать лет. Что в этом может быть смешного? Вы продадите нашу страну американцам за жвачку и пепси. Тут если смеяться, то только над вашей глупостью. Космическую программу развалили…

Дед замолчал, нахмурил брови.

— Плохо мы вас воспитали, — сказал он. — Обрадовались, что победили в войне. Расслабились от сытой жизни. Не поняли, что сытой эта жизнь кажется только нам, прошедшим через голод военных лет. А вам, оказывается, жвачки и модных заграничных штанов не хватало. Продали всё, что мы для вас с таким трудом построили: как индейцы — за пёстрые одеяла и стеклянные бусы.

Евгений Викторович замолчал, перевёл дыхание.

— Партия вам помешала? — спросил дед. — Ленинские идеи о равенстве и братстве вам не понравились? Так а чем вы их заменили? Чем? Говорящими головами, сидящими на зарплате у иностранных богатеев? Как батраки работаете за подачки капиталистов? Лучше вам без нашей Коммунистической партии стало? Коммунисты вам больше жить не мешают? Вы счастливы?

Дед Женя стукнул кулаком по столу: несильно — звякнули чашки и сахарница, задрожали на стенах солнечные зайчики.

Я пожал плечами.

— По-разному, дед. Кто-то счастлив. Кто-то — нет.

Евгений Викторович махнул рукой.

— Это понятно, Санёк, — сказал он. — Хоть с Коммунистической партией, хоть без неё… люди всё те же будут. Кто бы ни стоял у руля страны. Всегда найдутся рвачи и шкурники. Во все времена. Продадут всех и вся за мешок печенья и бочку варенья. Во власть рвутся. Не чтобы работать — чтобы карманы свои набить. Им всё равно, кем называться: хоть коммунистами, хоть… демократами.

Дед Женя скривился, точно раскусил жгучий перец.

Он посмотрел мне в глаза и сообщил:

— Я ведь поверил в твой рассказ, Санёк. Даже не сомневайся в этом. Жаль, конечно, что мне недолго осталось. Сердце… что тут поделаешь. А брата ты береги. Хороший он парень, хоть и чудной. Талантливый очень: красиво рисует. Я иногда диву даюсь: как он сам этому научился? Не было у нас в роду художников. Да и у мамки твоей тоже: крестьяне были, кузнецы — не художники.

Евгений Викторович вздохнул и заявил:

— Хорошая у тебя мамка, Санёк. Сразу мне понравилась. Умница. И крепкая. Вон, каких орлов родила. С ней порода Медведевых не обмельчает. Ты вон… даже больше меня вымахал. И папку своего перерос. Ромка тоже здоровенным парнем будет. Но только его сила не в мышцах — в таланте. Береги его, Санёк. Он у нас не такой, как все — особенный. Умный при этом, пусть и необычный.

Дед женя вытряхнул из чёрного конверта на стол пачку чёрно-белых фотографий. Порылся в них — вынул из этой пачки одну и протянул мне. Фотокопия Ромкиного рисунка (рисунки брата я не спутал бы ни с чьими другими): портрет деда Жени.

Евгений Викторович на Ромкином рисунке выглядел серьёзным и слегка уставшим. Солидно одетый — на пиджаке красовались орденские планки. Взгляд твёрдый, внимательный — Ромка мастерски передал настроение натурщика.

— Хороший портрет, дед, — сказал я.

— Хороший, — ответил Евгений Викторович. — Сгодится для надгробия. Это рисунок из Ромкиной «запретной» папки. Знаешь о такой? Туда твой брат складывает только портреты. Да и то, не все. Трогать её никому нельзя. Иначе… скандал будет.

Дед Женя усмехнулся.

— Потому я и сфотографировал эти рисунки, — сказал он. — Чтобы лишний раз к той папке не прикоснуться. Качество фотографий получилось неплохое. Видно всё, что нужно. Ты тоже увидишь, если постараешься. Особенно, с моей подсказки.

Дед подался вперёд: склонился над столом.

Он показал на свой портрет и потребовал:

— Посмотри в верхнюю часть этого рисунка, Санёк. В правый угол и в левый. А ещё вниз по центру. Посмотри, посмотри. Внимательно. Там написаны цифры. Сразу их и не заметишь. Ромка ловко их спрятал. Я тоже их не сразу обнаружил. Нашёл?

Я опустил голову, присмотрелся. Зрение у меня теперь было превосходным. Поэтому я пусть и не сразу, но всё же рассмотрел среди Ромкиных штрихов похожие на цифры завитушки.

Сообщил:

— Вижу. Справа двенадцать, слева семь и единица… семьдесят один. Внизу… тоже двенадцать.

— Двенадцатое декабря семьдесят первого года, — сказал Евгений Викторович. — Знакомая дата?

Я озадаченно вскинул брови.

— День твоей смерти.

— Точно, — сказал дед Женя.

Он накрыл ладонью пачку фотографий и сообщил:

— Здесь много портретов с циферками. Не только ты, Санёк, знаешь будущее. Твоему младшему брату об этом будущем тоже кое-что известно. Вот только он об этом никому не говорит. Только рисует. Вот такие портреты с цифрами.

Дед Женя усмехнулся.

— В одном моменте ваши предсказания уже совпали. До Нового года я не доживу. Но это и не страшно, Санёк. Жил я неплохо: мне есть чем гордиться. Да и прожил немало. Не представляешь, внук, как мне знакомы всё твои нынешние эмоции.

Евгений Викторович посмотрел мне в глаза и заявил:

— Потому что много лет назад, в апреле тысяча девятьсот двадцать пятого года, я вот так же, как и ты, внук, увидел во сне всю свою будущую жизнь. Увидел её так отчётливо, словно прожил её на самом деле.

Дед Женя пожал плечами.

— А может я её действительно прожил и вернулся после смерти в своё молодое тело, — сказал он. — Кто теперь разберёт? Знаю только, что та, прежняя жизнь, была короче нынешней. Мне повезло в первой жизни даже меньше, чем тебе, Санёк.

Евгений Викторович покачал головой и сообщил:

— В той, в первой жизни, образование я толком не получил. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году я добровольцем записался в армию. Потому что в СССР началась Вторая гражданская война. Сталина отравили. Вместо него поставили Бухарина. Ленинград взбунтовался. Троцкий объявил себя новым правителем страны. Армия раскололась. В республиках подняли головы националисты. Снова, как и в Первую гражданскую, брат пошёл на брата. В сражении под Смоленском я лишился правого глаза. До окончания войны боролся с бандитами здесь, в Красношахтинском. По результатам Второй гражданской войны СССР потерял треть своей территории: Карелию, Мурманск и Архангельск, Дальний Восток, Казахстан, Украину…

Дед Женя покачал головой.

— Страшное было время, Санёк, — сказал он. — Голод. Разруха. А потом пришли немцы. Мы только-только пришли в себя. Страна к тому времени чуть окрепла… но недостаточно. С немцами воевали даже такие, как я: калеки. Ты думаешь, это во время минувшей Великой Отечественной войны фашисты быстро дошли до Москвы? В той, в моей первой жизни, они добрались до нашей столицы почти без преград. В первые же недели войны немцы захватили Ленинград. Москва продержалась почти месяц. Там, на улицах столицы, меня в очередной раз контузило. Очнулся уже в плену. Вместе с другими военнопленными разбирал завалы в захваченной фашистами Москве. Видел развалины Московского Кремля и тысячи висельников на московский улицах.

Евгений Викторович вздохнул.

— Это было плохое будущее, Санёк. Даже хуже того, которое видел ты. В той жизни у меня тоже был сын. Василий. В честь него я назвал твоего отца. Того Василия похоронили ещё во Вторую гражданскую. Мою жену и сына тогда зарезали бандиты — здесь, в Красношахтинском. Второй раз я в той жизни не женился: не хватило для этого мирных лет. Хотя дочь у меня всё же родилась. Ей было два года, когда напали фашисты. Что с ней случилось — я не знаю. В Красношахтинский я не вернулся. Из столицы меня после войны отправили в лагерь под Казанью. Дальше Уральского хребта немцы тогда не пошли. СССР сохранился только в Сибири. Туда я и рванул из лагеря. Вот только до Урала не добрался. Поймал фашистскую пулю в грудь на берегу Камы.

Дед Женя прикоснулся ладонью к майке — напротив сердца.

— У меня потемнело в глазах на берегу реки, — сообщил он. — А очнулся я дома, в Красношахтинском, в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Сталин ещё жив. Троцкий ещё в ЦК и Политбюро. В СССР НЭП. Страна восстанавливалась после гражданской войны, которую пока не называют Первой. У меня снова два глаза. Но вот боль в груди я всё ещё ощущал — там, куда угодила фашистская пуля. Ждать начала Второй гражданской я не стал. Связался с бывшим сослуживцем моего отца, который в двадцать пятом работал в ОГПУ. Сразу тот мне, конечно, не поверил. Но заметные события тогда у нас в стране случались часто. Пару месяцев не прошло, как сбылись сразу несколько моих предсказаний. Потом — Москва. Встреча с Дзержинским. Ну а дальше… завертелось.

Евгений Викторович усмехнулся.

— Три года я провёл в Москве. Беседовал с умными людьми. Поначалу возникло несколько недоразумений. Но затем всё утряслось: со мной возились, словно я коронованная особа. Днём и ночью я был под присмотром. До тех пор, пока история окончательно не свернула в иное русло. Там же, в столице, я познакомился с твоей бабушкой. Несколько раз встречался с Иосифом Виссарионовичем. Именно он распорядился, чтобы меня отпустили в Красношахтинский, когда проку от моих предсказаний больше не было. Мне много чего предлагали, внук. И должности, и карьеру военного. Но я хотел спокойной, мирной жизни. Семью хотел. Подналёг на учёбу. Поступил в институт. Здесь за мной, конечно, тоже присматривали — скорее, опекали и помогали.

Дед Женя сделал паузу в рассказе, посмотрел поверх моей головы, зажмурился.

— В сорок первом меня не отпустили на фронт, — продолжил он. — Как будто от моих воспоминаний ещё был толк. Но я всё равно отправился воевать. Потому что война докатилась и до нашего города. Твоя бабушка с детьми уехала в Москву. Я до Москвы не доехал. Сбежал. Как и в прошлый раз, потоптал грязь и снег пехотинцем. Воевал под Москвой и под Сталинградом. Многих друзей там похоронил. Как и в прошлой жизни. Страшная была война. Но мы в ней выстояли. Меня контузило под Киевом. В ноябре сорок третьего. Там мой военный поход и закончился. Меня отправили в Москву. Пожил у родителей жены. А в сорок четвёртом мы вернулись в Красношахтинский, восстанавливал наш химзавод. Да ты и сам это знаешь: я тебе об этом рассказывал.

Евгений Викторович опустил взгляд на моё лицо.

— В пятьдесят шестом появился доклад Хрущёва «О культе личности и его последствиях». Нам его зачитали на закрытом заседании партийной организации завода. Премерзкая, я тебе скажу, вещь. Многое перечеркнувшая. Словно Иосиф Виссарионович и не уберёг страну от Второй гражданской войны, словно не подготовил страну к нашествию фашистов. В прошлой жизни я об этом Хрущёве ничего не слышал. А после нынешней войны он вылез на поверхность. На волне тех самых свершений Сталина. Мерзкий мелкий человечишка. Умер одиннадцатого сентября. Слышал об этом, Санёк? В «Правде» недавно написали. Уже после похорон. Правильно, что не положили его у Кремлёвской стены. Не место ему там, рядом со Сталиным. Мелок слишком. Не достоин.

Дед Женя покачал головой и заявил:

— В политике, Санёк, не место для белых перчаток. Чтобы ни говорили о Сталине, но своё дело он сделал: сохранил страну. Он не просто сохранил её, как пятно на карте. Он сохранил и тех людей, которые погибли во Вторую гражданскую. И тех, кого фашисты убили в лагерях после победы в той, в другой войне, о которой сейчас помню только я. Великая Отечественная, Санёк, унесла много жизней. Сохранение целостности страны и индустриализация тоже стоили нам больших человеческих потерь. Но наш народ не исчез. Советские граждане не прячутся сейчас в сибирской тайге. Они растят детей, занимаются наукой, летают в космос. Я прожил хорошую жизнь, внук. Эту: вторую. Почти ни о чём не жалею — только о том, что рано умерла твоя бабушка. Так что…

Евгений Викторович развёл руками.

— … Умру, так умру. Никто не вечен. Но я рад тому, что передам эстафету в твои руки. Честно признаюсь: такого не ожидал никто, даже я. Этот телефон нам в квартиру провели как раз на такой случай: если вдруг… снова. Чтобы ты понимал, за всей нашей семьёй постоянно присматривали. Государство. И за мной, и за тобой, и за твоими родителями. Время от времени я встречался с куратором. К слову, я показал ему фотографии Ромкиных рисунков. Но Ромку я на тему будущего не разговорил. Сомневаюсь, что с ним случилось то же, что и со мной. Он всё тот же ребёнок, пусть и не похожий на других. Разговаривал с ним не только я, но и спец из Комитета. Приезжал один такой из Москвы. Ромка с ним на контакт не пошёл. О «запретной» папке твой брат не беседует ни с кем.

Я кивнул и согласился:

— Разговорить Ромку — та ещё проблема.

— Чтобы ты понимал, Санёк, — сказал дед Женя, — твоего брата никто не пытал. В тюремные застенки его не бросили, опыты над ним не проводили. Время от времени я отправляю фотокопии его рисунков на указанный мне куратором адрес. Но в них пока не было никакого намёка на знание будущего. Кроме тех циферок на портретах из «запретной» папки. Так что не переживай: под замок тебя никто не посадит. От тебя понадобится только информация. Та самая, которую ты только что озвучил мне. Разумеется, тебя возьмут под охрану. Потому что ты сейчас представляешь для нашей страны большую ценность. Но это не значит, что тебя лишат свободы. Я в своё время прекрасно себя чувствовал в Москве. Понимал, что делаю важное дело. Или ты не хочешь изменить будущее?

— Кое-что я бы точно изменил…

— Вот и прекрасно! Теперь у тебя появится такая возможность. Как говорил Маяковский: «Единица — вздор, единица — ноль, один — даже если очень важный — не подымет простое пятивершковое бревно, тем более дом пятиэтажный». Теперь ты будешь не один, Санёк. На твоей стороне будет вся мощь нашего советского государства. Доказывать точность своих предсказаний тебе почти не придётся. В своё время я уже всё доказал — кому положено, об этом знают. Разумеется, поначалу твои рассказы не воспримут на веру. Но ведь доказательства последуют. Анджелу Дэвис освободят в обозначенный тобой срок… найдутся и другие доказательства. Мы с тобой только носители информации, Санёк. Что сделать с нашими предсказаниями, решат другие: те, кому положена такая работа.

Дед Женя указал на меня пальцем и заявил:

— Мы с тобой не семи пядей во лбу. Какими бы умными мы себя ни считали. Мне ещё тогда, в двадцать пятом объяснили: любые масштабные действия необходимо тщательно спланировать, просчитать последствия. Для этого у нашего государства есть специально обученные и очень башковитые люди. Которые точно определят тот самый момент, когда стоило бы изменить историю. Ведь ты же сам понимаешь, Санёк: одно масштабное изменение — и большинство твоих других предсказаний потеряют актуальность. Потому что история пойдёт уже по другому пути. Каждое изменение будущего повлечёт за собой лавину других изменений. Чем масштабнее перемены, тем сильнее будет лавина перемен. Тут важно не пороть горячку, Санёк, и всё верно просчитать.

— Это я понимаю, дед…

— Прекрасно, что понимаешь, внук. Даже эти твои литий-ионные аккумуляторы уже изменят будущее. Как они его изменят? Мы с тобой такое вряд ли предскажем. Но есть специалисты, которые такие изменения просчитают. Ведь не все изменения приведут нас в светлое будущее, Санёк. Я когда-то планировал, что застрелю Троцкого. Считал, что будущее от этого точно улучшится. Но умные люди мне объяснили, что всё не так уж просто. Троцкий был лишь вершиной айсберга. Его убийство этот айсберг бы пошатнуло. Но движение этой громадины бы продолжилось. А вот меня бы наверняка расстреляли. Дальше: всё пошло бы по известному мне сценарию. Возможно, Вторая гражданская началась бы даже раньше. Потому что смерть Троцкого возмутила бы его сторонников.

Евгений Викторович развёл руками.

— Тут нужно по-умному делать, Санёк, — сказал он. — Доверь это дело тем, кто в нём разбирается. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Пусть отмеряют те, кто это умеет. И режут те, кто резать натренирован. Мы с тобой, Санёк, химики — не стратеги, не государственники. За безопасность государства отвечает соответствующий комитет. Вот пусть он этой безопасностью и занимается. Мы с тобой займёмся другими делами, важными лично для нас. Позаботимся о том, чтобы Ромка окончил школу здесь, в Красношахтинском. Вот это уже наше с тобой личное дело. Тут мы справимся без чужой помощи, я надеюсь. Уверен, что это не единственная твоя цель. Прошлая жизнь преподнесла тебе много уроков. Многие из этих уроков ты выучил — поэтому теперь прежние ошибки не повторишь.

Дед Женя улыбнулся.

— Не повторю, дед, — заверил я.

— Вот и прекрасно, Санёк. Рад, что ты меня понял.

Я показал рукой на лежавшие рядом с дедом фотографии и сказал:

— Ромка ведь не только твою смерть предсказал? Стопка фотографий у тебя, дед, как погляжу, накопилась немаленькая. Там тоже портреты с цифрами?

— Так и есть, Санёк, — сказал дед Женя. — Портреты. С цифрами…

Дед Женя не договорил: в прихожей у меня за спиной дважды щёлкнул замок.

Евгений Викторович вздрогнул, воровато посмотрел поверх моего плеча. Затем он резко склонился над столом, поспешно сгрёб разложенные на столешнице фотографии в кучу и сунул их в чёрный конверт.

У меня за спиной распахнулась дверь — явился из школы мой младший брат Ромка.