Глава 7

Сквозь густую листву деревьев пробивались солнечные лучи. Над травой около сараев клубился туман. Запутался он и в ветвях стоявшей около детской песочницы плакучей ивы. Невидимые птицы разрывали утреннюю тишину тревожными и будто бы ещё сонными голосами. Грохотали проезжавшие по неровному покрытию шоссе автомобили. В воздухе уже витал запах прелой листвы, хотя древесные кроны ещё радовали взор яркой зеленью — желтые листья на молодых тополях пока не появились. Вдалеке, за детской площадкой и притаившимся рядом с автобусной остановкой киоском «Союзпечать», на фоне очистившего к утру от облаков неба дымили трубы ТЭС. То и дело хлопали двери подъездов. Красношахтинский уже проснулся.

Проснулись и горожане. У стоявшего рядом с нашим подъездом горбатого «Запорожца» возился сонный усатый мужчина. Он то и дело зевал, протирал окна автомобиля обрывком то ли старой простыни, то ли пододеяльника. Места за столом, где днём и вечером жильцы дома играли в домино, ещё пустовали. Но пенсионеры уже проснулись: я заметил на балконах мужчин пенсионного возраста, которые дымили папиросами и свысока посматривали на «молодёжь» — будто следили за порядком. Из подъездов то и дело выходили люди. Мужчины и женщины, щурясь от солнечного света, спешили к автобусной остановке. Дети и подростки с видом обречённых на муки шагали наискосок через двор, несли портфели в направлении невидимой сейчас со двора десятой школы.

Мы с Ромкой тоже сошли с асфальта и тоже зашагали по протоптанной во дворе тропинке (следом за устало тащившими портфели мальчишками в пиджаках). Ромкин красный галстук ярким пятном выделялся на фоне царивших во дворе серых и зелёных цветов. Маячившие впереди нас школьники пионерскими галстуками пока не обзавелись — на их одежде поблёскивали в солнечном свете изготовленные в виде пятиконечных звёзд октябрятские значки. Других пионеров я увидел, когда мы прошли мимо сараев и ступили на прижавшийся к проезжей части тротуар, залитый солнечным светом. Мы влились в поток школьников, которые будто бы повеселели под действием солнечных лучей: теперь слышал звонкие детские голоса и смех.

В окружении детей я почувствовал себя Дядей Стёпой. Впрочем, в окружении взрослых у меня часто бывало то же ощущение (давно ставшее привычным): при своём росте я почти всегда смотрел на людей сверху вниз. Шагавший по правую руку от меня Ромка тоже выглядел… высоким для пионера. Школьники временами бросали на нас любопытные взгляды. Но с нами не заговаривали. Хотя дети то и дело приветствовали звонкими голосами приятелей и знакомых, вливавшихся в общий поток с ведущих из дворов дорог. Я не заметил, чтобы хоть кто-то махнул моему брату рукой, или обронил в его сторону короткое «привет». Ромка тоже ни с кем не здоровался. Он внимательно смотрел под ноги, часто сбивался с шага: перешагивал через трещины, пересекавшие асфальт.

Окружавшие нас дома я почти не рассматривал: насмотрелся на них вчера, когда прогуливался тут и ностальгировал по прошлому. Невзрачные фасады домов меня сегодня не заинтересовали. Как не присматривался я и к то и дело встречавшимся нам с Ромкой на пути выгоревшим на солнце баннерам, где красовались советские лозунги (подобных баннеров я уже насмотрелся и здесь, и в Тольятти, и в Москве). Я тоже перешагнул через древесный корень, приподнявший асфальтное покрытие тротуара. Как и вчера, почувствовал дежавю: много лет назад я бесчисленное число раз проходил по этому маршруту до десятой школы. Вот только тогда я шагал не молча. Меня обычно замечали издали. К школьной двери я почти всегда подходил вместе с шумной компанией приятелей.

На пересечении улиц Советской и Ватутина я невольно взглянул вправо, где рядом с автобусной остановкой меня в школьные годы часто поджидал Даня Мельников. С Даней мы учились вместе с шестого класса, когда Мельниковы перебрались в новенькую пятиэтажку из полуразрушенного барака — одного из тех, что и сейчас ещё стояли около заброшенных шахт. Последнюю угольную шахту в городе закрыли в начале шестидесятых — Красношахтинский стал городом без шахт (поэтому местные жители его иронично называли «Бесшахтинский»). Даниным родителям выделил новую квартиру химзавод, где они работали (Даниного отца в шестьдесят пятом повысили до начальника цеха). В первый же день учёбы мы с Данькой подрались — потом подружились.

С восьмого класса Даня дымил, как паровоз — по этому дыму я его опознавал издали. Сейчас на месте, где раньше дожидался меня перед началом занятий Мельников, стояла светловолосая девица, вглядывалась в лица прохожих (будто бы кого-то высматривала). Она встретилась со мной взглядами, приосанилась — продемонстрировала мне… комсомольский значок. Я улыбнулся девчонке и отвернулся. Бросил взгляд в сторону дома, где проживал Федька Володин. Володина мы с Мельниковым обычно встречали уже около школьной двери. Федьке с нами было не по пути. Он шёл на учёбу не с нашей стороны, а почти с противоположной. Попадал на школьный двор через дыру в заборе и брёл между школьными огородами — часто являлся в облепленной грязью обуви.

С Федькой и Данькой я дружил в школе. Куролесил вместе с ними и целый год до службы в армии: Володин и Мельников не замахнулись на учёбу в МГУ — они поступили в наш, в Красношахтинский институт механики и энергетики (где учились и сейчас, в нынешнем тысяча девятьсот семьдесят первом году). Я увидел их снова, когда явился в город летом, после первого курса. Тогда я в последний раз видел Володина. С Мельниковым я встретился и после того лета: когда в декабре был на похоронах деда Жени. Пообещал Дане, что приеду следующим летом. Но это обещание я так и не выполнил — лето тысяча девятьсот семьдесят второго года я провёл в составе стройотряда, а в начале августа две недели пожил у родителей и Ромки в Тольятти.

Я невольно улыбнулся, когда подумал о том, что Федя и Даня сейчас живы и находятся здесь, в Красношахтинском. В ногу с младшим братом я перешагнул через очередную трещину — через ту, которая будто бы служила порогом у входа на школьный двор. Моя третья жена утверждала, что в тысяча девятьсот семьдесят пятом году деревянный забор вокруг десятой школы заменили металлическим. Но я тот, новый, забор не увидел. А вот нынешний забор (чуть покосившийся, из штакетника, окрашенного в зелёный цвет) виделся мне почти родным. Бок о бок с младшим братом я пересёк школьный двор, на разглядывание которого я вчера потратил почти полчаса (предался тогда ностальгическим воспоминаниям). Вместе с шумной компанией пионеров подошёл к школьной двери.

У главного входа, как и вчера, не увидел строгих охранников. Если таковым не считать завуча, замершую около стены под портретом Ленина. Завуч меня заметила, но лишь скользнула по мне строгим взглядом: я её ничем не заинтересовал. Хотя она меня наверняка узнала: в школьные годы я неоднократно вступал с нею в словесные баталии (отстаивал собственное мнение). Школьный вестибюль со вчерашнего дня не изменился. Поэтому я не разглядывал его, как вчера. Попрощался с Ромкой, пожелал ему хорошего дня. Мой брат неспешно направился к ведущей на второй этаж лестнице, не глядя по сторонам и на лица школьников. Я замер посреди вестибюля — демонстративно не смотрел на завуча. Поискал в памяти информацию о том, где висело расписание уроков.

Краем глаза я заметил, как проходивший мимо меня тощий рыжеволосый парень вдруг замер, словно натолкнулся на невидимую преграду. Я почувствовал его пристальный взгляд, повернул в его сторону лицо. Громко засмеялись прошагавшие мимо меня комсомолки — они словно постарались привлечь моё внимание. Я на них даже не взглянул. Потому что лицо рассматривавшего меня парня явно было мне знакомо. Школьник, старшеклассник, рыжеволосый — я просканировал свои воспоминания. Парень улыбнулся: радостно, слегка смущённо. Перебросил из руки в руку портфель и ринулся ко мне. Стоявшие у него на пути пионеры пугливо отпрянули в стороны (будто мальки шарахнулись от крупной рыбы) освободили для старшеклассника дорогу.

— Медведь, здорово! — воскликнул рыжий.

Он замер в двух шагах передо мной. Тоже посмотрел на меня снизу вверх, хотя выглядел выше большинства сновавших по вестибюлю школьников. Звонкий голос, едва уловимая картавость. Парень будто бы соображал: протянуть мне руку или ограничиться устным приветствием. Шестерёнки моей памяти замерли в правильном положении и выдали искомую информацию. Рыжий школьник — это Кирилл Мельников, брат моего друга и одноклассника Даньки. Только этот Кирилл был заметно старше того смешного конопатого мальчишки, которого я помнил. Даниного брата я в прошлый раз видел ещё до поступления в МГУ. С тех пор младший из братьев Мельниковых заметно подрос. На своего старшего брата он походил и характерной улыбкой и цветом волос.

— Привет, Кир, — сказал я.

Протянул пареньку руку — тот поспешно шагнул вперёд и несильно сжал её.

— Медведь, я не знал, что ты приехал, — сообщил Кирилл. — Даня мне об этом не сказал.

Кир снова улыбнулся.

И тут же спросил:

— Что ты тут делаешь? Случилось чего? У Ромки?

Он убрал со своего лица улыбку.

— Мы с парнями присматриваем за Ромкой, — сообщил Кир. — Медведь, в школе все знают: если хоть пальцем твоего брата тронут, то будут иметь дело с нами.

Мельников-младший прижал ладонь к своей груди.

— Что-то с Ромкой? — спросил он. — Скажи. Мы разберёмся.

Я покачал головой и сообщил:

— С Ромкой всё нормально. Я тут по другому поводу.

— По какому? — насторожился Кирилл.

У него за спиной (в трёх-четырёх шагах от нас) замерли два старшеклассника, Кировы сверстники. Они явно прислушивались к нашему разговору, точно выясняли, что случилось. Это их Кирилл подразумевал под словом «мы»?

— Кир, ты знаешь кого-нибудь из пятого «А» класса? — спросил я.

Мельников-младший взмахнул длинными рыжеватыми ресницами, неуверенно ухмыльнулся.

— Так… это… знаю, конечно, — ответил он. — Наша мелкая там учится. В пятом «А».

На этот раз моя память тормозила недолго.

Я вспомнил, что «мелкая» — это сестра Данила и Кирилла. Она запомнилась мне совсем ребёнком. Имя этой представительницы семейства Мельниковых я в памяти не воскресил. Потому что раньше (по примеру Даньки) так и величал её: «мелкая».

Я невольно вскинул руки — стоявшие позади Кирилла парни напряглись.

— Прекрасно, — сказал я. — Так может, ты и одноклассниц сестры знаешь? Свету Плотникову, например.

Парни за спиной у Мельникова услышали мои слова — чуть расслабились.

Кирилл тряхнул головой и переспросил:

— Это которая светловолосая, с длинной косой? Её батя на красном «Москвиче» ездит? Ясен пень, знаю! Она же на днюхе у мелкой была. В нашем доме живёт. В первом подъезде… на третьем, кажется, этаже.

Я озадаченно хмыкнул.

Светка в детстве проживала в одном доме с Мельниковыми? Училась с «мелкой» в одном классе? Я об этих фактах узнал только сейчас, от Кира, хотя прожил с третьей женой почти девятнадцать лет.

Я покачал головой и спросил:

— Сколько у твоей сестры сегодня уроков, знаешь?

Мельников-младший пожал плечами.

— Понятия не имею, — ответил он. — Можно расписание глянуть.

Кирилл вскинул руку и указал на коридор, который вёл в направлении школьной столовой. Я тут же вспомнил, что в том коридоре находился и вход в учительскую. Рядом с которым на стене висели информационные стенды.

Я кивнул и сказал:

— Точно. Сейчас гляну.

Посмотрел на конопатое лицо Кирилла — вдруг чётко вспомнил улыбающееся лицо его старшего брата.

— Это… Медведь, — произнёс Кирилл. — Я пойду? Щас урок начнётся.

Он дёрнул плечом и добавил:

— Математичка та ещё ведьма: весь мозг нам проест за опоздание.

— Иди, — согласился я.

Снова протянул Кириллу руку и сказал:

— Рад был тебя увидеть.

Мельников-младший улыбнулся. На этот раз он сжал мою руку уже увереннее.

Запоздало спросил:

— Медведь, а начерта тебе эта пятиклашка понадобилась? Ну… эта Светка.

— Разговор у меня к её отцу, — сказал я. — Деловой.

— Ааа!

Кирилл чуть запрокинул голову.

Он вскинул руку и произнёс:

— Ну, это… увидимся ещё.

— Обязательно, — пообещал я.

Мельников-младший развернулся и присоединился к своим приятелям. Троица старшеклассников, плечо к плечу, поспешила к лестнице на второй этаж, по которой совсем недавно прошагал мой младший брат Ромка. Я посмотрел им вслед и подумал о том, что вот так же в старших классах, расхаживала по школьным коридорам и наша дружная компания: Даня Мельников, Федька Володин и я, Саня Медведев (Медведь). Нас в шутку называли тогда тремя мушкетёрами. Я в таких случаях всегда уточнял, что моя роль — это роль Портоса. Потому что тощие Мельников и Володин на неё точно не годились. Хотя я тоже подходил для неё весьма условно: лишь за счёт высокого роста и ширины плеч (уже в старших классах я весил точно не меньше, чем киношный Портос).

Коридоры десятой Красношахтинской школы постепенно пустели. Пока я шагал к стенду с расписанием, школьники передвигались преимущественно неспешным шагом. Когда я изучал расписание пятого «А» класса, обратил внимание, что мелькание красных галстуков справа и слева от меня будто бы ускорилось. Прозвучавший словно над самой моей головой звонок к уроку точно дал сигнал к старту: задержавшиеся в коридоре детишки (и пионеры, и комсомольцы) мгновенно перешли на бег. В очередной раз хлопнула дверь учительской — сразу две молодые учительницы торопливо простучали у меня за спиной каблуками туфель. Я вздохнул — почувствовал аппетитные запахи, которые прилетели со стороны школьной столовой.

Мой желудок отреагировал на запахи пищи вопросительным урчанием, словно я не упаковал в него сегодня утром приготовленный дедом Женей завтрак. Возвращение в прошлое порадовало меня ещё и тем, что пока я съедал, что хотел и сколько хотел — это никак не сказывалось ни на толщине моей талии, ни на содержании сахара в крови. Все те строгие диеты, которых я придерживался будто бы совсем недавно, остались в… будущем — к ним я вернусь лет через двадцать, не раньше. Я пометил в памяти время окончания последнего урока у пятого «А» и неспешно зашагал к выходу. Наклоном головы поприветствовал повстречавшуюся мне на пути седовласую техничку — она тоже со мной поздоровалась и даже назвала по имени. Я её имя (к своему стыду) не вспомнил.

— … Дед, встретим её у выхода из школы, — предложил я. — После пятого урока табун детишек рванёт на улицу. Высмотрим в нём девчонку с Ромкиного портрета. Он её толково изобразил. Да и ты уже видел эту Лидочку Папину. Узнаешь её? Узнаешь. Прекрасно. В конце концов, поспрашиваем имена у всех похожих на эту Лидочку девчонок, если понадобится. Охранников в школе нет. Так что проблем я не жду. Отфильтруем поток детишек — никуда эта Папина от нас не денется. Пристанем к ней с расспросами…

Я пожал плечами и добавил:

— Сейчас не две тысячи двадцать шестой год. За беседу с чужим ребёнком нас не арестуют. Навешаем девчонке лапши на уши. Мы с тобой, дед, это умеем. А дальше — уже дело техники. От школы до дороги минута ходьбы. На такой срок нашего красноречия точно хватит. Дорогу Лидочка Папина перейдёт не спеша и в положенном месте. Под нашим присмотром. За руку её переведу, если уж на то пошло. Даже к её дому прогуляемся — на всякий случай. Вот такой у меня план, дед. Вот как-то так.

Я взял в руку чашку, в два глотка допил уже остывший чай.

Дед Женя нахмурился.

— Санёк… лучше бы ты дома остался, — сказал он. — Или я один ту пятиклашку не отведу? Найду о чём с ней поговорить. Об её папаше побеседуем. Заодно и выясню, когда он домой явится. Я ведь не пошутил: встречусь с ним и потолкую на тему безопасности на дороге. Расскажу ему, что он вырастил торопыгу. Пусть своей дочурке мозги вправит. Хоть даже и ремнём. Уверен, что он к моим словам прислушается. Он меня ещё по заводу помнит. Ты, Санёк, не волнуйся: меня за этого… тьфу… точно не примут.

Евгений Викторович покачал головой.

— Я ведь что подумал, Санёк, — продолжил он. — Олег Павлович сегодня явится, раз пообещал. Он слов на ветер не бросает. Негоже, чтобы Ромка его дома один встретил. Ромка нашему куратору из КГБ дверь, конечно, не откроет. Но кто его знает: майор ведь и сам сюда может войти. Сам понимаешь: работа у него такая. Светиться ему у нашей двери или во дворе не с руки. Испугает ещё нашего Ромку… зачем это надо? А с девчонкой теперь ничего плохого не случится. Кроме, разве что, порки ремнём.

Евгений Викторович посмотрел мне в глаза.

— Я справлюсь, Санёк, — заверил он.