Глава 23

Телеграфная станция стояла на отшибе Шахтёрска, в стороне от главной улицы и у самого края соснового бора. Небольшое деревянное здание, срубленное из толстых брёвен, с низкой двускатной крышей и единственным окном, забранным решёткой. Рядом возвышался столб с проводом, который уходил в лес и терялся среди стволов.

Я толкнул дверь, и мы с Максимом вошли. Внутри было тесно и душно, пахло золой от печки, которую, видимо, топили на ночь. А ещё старой бумагой и пылью.

Вдоль стен висели полки с папками, а на столе у входа лежали бланки для телеграмм, чернильница и перо.

Но главное — телеграф. Громоздкий аппарат с латунными деталями и деревянным корпусом напротив двери, на отдельном столике.

Из отдельной каморки показался сторож. Сухой мужичок с бегающими глазами и редкой бородкой, в потёртом сюртуке не по росту. Увидев нас, он дёрнулся, будто его застали за чем-то запретным, затем торопливо преградил путь к телеграфу.

— Вы кто? — спросил он, явно о чём-то беспокоясь.

— Я лекарь из фельдшерского пункта, — ответил я. — Мне нужно отправить депешу в Петербург. Телеграф работает?

Сторож замялся. Посмотрел на меня, на Максима, стоявшего за моей спиной, снова на меня.

— Телеграф? — переспросил он. — А… а кто вас послал?

— Градоначальник.

На самом деле никто не посылал. Но ему этого знать не стоит.

— Иннокентий Арсеньевич? — не то с удивлением, не то с подозрением сторож вытянул шею.

— Да.

Сторож помолчал. Потом кивнул и шагнул в сторону, пропуская нас.

— Проходите, — сказал он тихо. — Только… я сейчас. Я быстро. Мне нужно отлучиться на минуту.

И, не дожидаясь ответа, он шмыгнул в дверь и исчез.

Мы с Максимом переглянулись.

— Куда это он? — спросил Максим.

— Не знаю, — ответил я. — Но мне это не нравится. Давай быстрее.

Я подошёл к аппарату, поближе рассмотрел телеграф — массивный, с чёрно-белой панелью, напоминающей клавиши пианино, катушкой с намотанной на неё бумажной лентой. Провода от него уходили в стену, а дальше, видимо, к тому самому столбу.

Такие аппараты мне доводилось видеть раньше только в фильмах, но всё равно этот выглядел немного другим. Кажется, технологии тут чем-то отличались.

Однако на первый взгляд всё выглядело целым. Но я не разбирался в механике, для этого со мной был Максим.

Он подошёл, осмотрел аппарат, заглянул внутрь, насколько позволяла крышка.

— Значит, так… — пробормотал он сам себе. — Сначала посмотрим, что тут у нас.

Он попробовал снять крышку, но она держалась на винтах. Пришлось искать, чем их открутить. Максим огляделся, но в комнате были только аппарат, полки с папками, да стол с бланками. Но оставалась ещё комната сторожа, из которой горел желтоватый свет.

— Гляну, что там есть, — сказал я.

И подошёл к узкой низкой двери в углу, толкнул её. За ней оказалась маленькая камера, в которой поместились стол, лампа. Несколько инструментов по дереву висели на стене, на вбитых гвоздях. На полу неубранные щепки и стружка, а под столом виднелся ящик с деревянными поделками. Видно, у сторожа было своё хобби.

Я взял со стены отвёртку и вернулся.

— Отлично, — кивнул Максим. — Сойдёт.

Он открутил несколько винтов, снял крышку. Внутри открылись пружины, катушки, рычаги. Парень принялся с явным увлечением во всём этом копаться. Взгляд загорелся интересом, даже улыбка появилась. Ничего подобного за всё время работы в фельдшерском пункте я у него не наблюдал.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я, наблюдая за его руками. — Как чинить телеграф. я имею в виду.

— Не только телеграфы, я вообще люблю мастерить, — ответил Максим, не отрываясь от работы. — С детства. Отец как-то купил телеграф. Только не для дела, а для статуса. У нас во флигеле стоял, отдельно от дома. Чтобы гости видели, что мы можем себе позволить, не более.

Он вытащил ещё один винт, отложил его в сторону.

— Только он всё равно им не пользовался. Только одно сообщение отправил, в самом начале, чтобы проверить как работает. А мне нравилось там ошиваться. Стоял аппарат, я в нём копался и даже пару шутливых сообщений отправил. А потом он сломался. Отец хотел выбросить — всё равно все друзья закончились, кто не знал о нашем собственном телеграфе. Но я попросил оставить. Разобрал, посмотрел, разобрался. Починил. Отец даже похвалил…

— И что дальше?

— Ничего. — Максим пожал плечами. — Похвалил и забыл. Телеграф так и стоит без дела, но я как его починил, начал чинить всё подряд. Иногда только делал хуже…

Он улыбнулся каким-то воспоминаниям. Замолчал, всматриваясь в механизм. Пальцы двигались уверенно, привычно. Даже лучше, чем он справлялся с больными.

— Ага, — сказал он вдруг. — Вот оно!

И подцепил что-то отвёрткой и вытащил. В руке у него показалась погнутая металлическая полоса. Я понятия не имел, что это такое.

— Вот из-за этого всё и встало, — сказал Максим. — Рычаг ключа погнули. Надо выпрямить, и всё заработает.

Он огляделся, зацепился глазами за каморку сторожа и кивнул в её сторону.

— Я туда. Там светлее и стол есть, надо аккуратно выпрямить. Быстро справимся, Григорий Романович.

Он уселся в комнате сторожа, а я мерил шагами станцию и раздумывал, что именно изложить в телеграмме, чтобы помощь поскорее прибыла.

И тут входная дверь отворилась. Я как раз находился рядом с комнатой и, следуя сигналу интуиции, прикрыл дверь, чтобы спрятать Максима.

На пороге стоял полицейский. Лет пятидесяти, обрюзгший, с большим брюхом, которое не скрывал даже мундир, натянутый на пуговицах. Лицо серое, отёчное, маленькие поросячьи глазки смотрели подозрительно и неприятно. Он оглядел комнату, увидел меня, нахмурился.

— Это что такое? — спросил он. — Кто вы такой и почему находитесь на телеграфной станции?

— Я лекарь, — ответил я ровно. — Пришёл отправить депешу.

— Депешу? — он подозрительно огляделся. — Телеграф не работает. И посторонним тут находиться не положено. Попрошу вас выйти, ваше благородие!

Он шагнул ко мне, и я понял, что нужно увести его отсюда, пока он не заметил Максима. Поэтому я поднял руки, показывая, что не собираюсь спорить, и двинулся к выходу.

— Хорошо, хорошо. Давайте поговорим на улице.

Он кивнул и вышел следом.

Я вышел на крыльцо первым и придержал дверь, пропуская полицейского вперёд. Тот грузно спустился по ступеням, опираясь на перила, и остановился во дворе. Солнце уже поднялось выше, припекало, и на его сером отёчном лице выступила испарина. Кажется, он сильно спешил выгнать нас прочь.

Неподалёку, у поленницы, топтался сторож. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и поглядывал в нашу сторону.

Я заметил, что он поглядывает не столько на меня, сколько на дверь станции. Будто прикидывает, можно ли прошмыгнуть внутрь, пока мы тут разговариваем.

— Ну? — сказал полицейский, вытирая лоб ладонью. — Говорите, что вам нужно и уходите.

— Мне нужно отправить депешу в Петербург, — сказал я ровно. — Насчёт эпидемии в Шахтёрске.

— Эпидемии? — он прищурил маленькие поросячьи глазки. — Это вы про хворь, что ли?

— Про неё.

— Так она у вас в пункте, — он торопливо махнул рукой в сторону посёлка. — А здесь телеграф и посторонним тут находиться не положено. Уходите, будьте так любезны.

Логика шикарная, ничего не скажешь. Но он явно не собирался устраивать дебаты, а мне нужно потянуть время, чтобы Максим успел сделать всё необходимое. Надеюсь, он догадается отправить депешу.

— Я не посторонний, — продолжил я настаивать. — А лекарь, и у меня есть разрешение градоначальника.

Полицейский раздражённо усмехнулся, подтянул ремень.

— Разрешение, говорите? — повторил он. — Иннокентий Арсеньевич вам бумагу дал? С печатью?

— На словах.

— Ах, на слова-а-ах, — кивнул он. — На словах много чего можно сказать. А вы, ваше благородие, повторяю: идите-ка своей дорогой! Пока Кармашкин не узнал, что он, оказывается, разрешения раздаёт!

Похоже, полицейский отлично знает о намерениях Кармашкина не выносить сор из избы.

Я не двинулся с места. Понимал, что если уйду сейчас, то Максим не успеет закончить дело. Нужно было тянуть время.

И тут я заметил, что сторож сделал шаг в сторону двери.

— Любезнейший! — окликнул я его.

Сторож вздрогнул и обернулся.

— Вы ведь здесь за старшего? — спросил я. — Скажите…

Я обернулся к полицейскому, тот понял намёк и представился:

— Фёдор Кузьмич, — буркнул он.

— Скажите Фёдору Кузьмичу, — продолжил я, — что телеграф нужно починить. Депеша важная, государственной важности!

Сторож растерялся. Открыл рот, посмотрел на меня, потом на полицейского. Глаза у него забегали, как у мыши, которую застали в амбаре.

Фёдор Кузьмич медленно повернулся в его сторону. Глянул исподлобья, тяжело, так, что сторож сразу сжался.

— Я… я ничего не знаю, — залепетал он. — Я человек маленький, что мне велено, то и делаю. Дверь запереть — запру. Дров наносить — наношу. А больше я ничего не знаю, не моё это дело. Не моё.

— П-шёл отседова! — гаркнул Фёдор Кузьмич.

Сторож кивнул так быстро, что чуть не потерял панамку. И сразу, не оглядываясь, засеменил к поленнице, нырнул за неё и пропал с глаз.

Полицейский снова повернулся ко мне.

— Ну что, ваше благородие? Договорились или мне вас проводить?

— Послушайте, — сказал я, меняя тон на более спокойный. — Я не хочу с вами ссориться. Давайте просто поговорим.

Он раздражённо помолчал. Посмотрел на меня, на дверь станции, снова на меня.

— Фёдор Кузьмич, — улыбнулся я. — Я понимаю, у вас служба. И у меня тоже. В пункте восемьдесят три больных, фельдшер заразился, лекарств не хватает. И мне нужна помощь, Фёдор Кузьмич. Без депеши её не будет.

Он слегка растерялся, услышав про ситуацию. Но остался непреклонен.

— А м… мне-то что? — он пожал плечами. — Мне приказано не пускать посторонних. Я не пускаю.

— Кто приказал?

Он снова замолчал. И в этом молчании я отчётливо уловил, что именно Кармашкин приказал мешать депеше. Видимо, Тимофею тоже пришлось надеяться на несчастных баронов, вместо того, чтобы просто отправить несколько строк.

— Не ваше дело, — буркнул Фёдор Кузьмич. — Уходите подобру-поздорову.

Он шагнул ко мне, намереваясь то ли взять за плечо, то ли просто оттеснить. Я отступил на полшага, но не ушёл. И в этот момент дверь станции за его спиной тихо скрипнула и на крыльцо вышел Максим.

Он поймал мой взгляд, чуть заметно кивнул и пошёл в нашу сторону.

Полицейский обернулся, удивлённо глянул на него с раскрытым ртом и хотел что-то сказать.

— Хорошо, Фёдор Кузьмич, уговорили! — Я похлопал его по плечу, отвлекая. — Мы уйдём, но запомните: если из-за вашего упрямства хворь дойдёт до Петербурга, вас будут искать. И не для того, чтобы поблагодарить.

Он дёрнул щекой, но ничего не ответил. А я развернулся, махнул Максиму, и мы пошли в сторону города.

Когда станция скрылась за поворотом, Максим тихо сказал:

— Готово. Рычаг выпрямил, депешу отправил.

— Молодчина, — кивнул я. — Теперь оставалось только ждать и удерживать заразу.

━─━────༺༻─────━─

И мы удерживали. На третий день после отправки депеши количество больных в больнице перевалило за сотню, но это было в пределах ожидаемого. Мы были готовы, хоть и работали на пределе.

Однако не обошлось и без хороших новостей. Тимофей Платонович чувствовал себя получше. Он ещё не встал на ноги, но уже не спал сутками, а перебрался в кабинет, на кушетку. Читал бумаги и время от времени давал указания через дверь, помогал мне держать под контролем фельдшерский пункт.

Ксения эти дни почти полностью перешла к нему в подчинение, потому что занимался он обычными пациентами, пока мы с парнями сражались с заразой на верхних этажах.

Сейчас мы находились в кабинете вдвоём. Я сидел на стуле рядом, глядел в окно.

— Рудниковая хворь… — сказал я, не убирая взгляда. — Что вы о ней знаете, Тимофей Платонович? Не из книг, а из практики.

Тимофей заговорил размеренно, как человек, который не раз объяснял это другим:

— Знаю, что она от руды. Магия в кристаллах сидит, в пыли. Человек дышит — пыль оседает в лёгких, а магические частицы начинают разъедать Источник. Годами, даже у простых людей. Сначала появляется кашель, потом хрипы, потом выходит магия. Когда появляется синяя жижа, значит хворь уже глубоко пошла.

— А если до этого не дошло? — спросил я. — Если просто кашель, слабость, температура?

— Тогда это или не хворь, или хворь начальная. Таких я лечу отваром из девясила с добавлением полыни и мёда. Девясил лёгкие чистит, полынь магию глушит, мёд смягчает. Пропорция — три части девясила, одна полыни, две ложки мёда на кружку. Если за неделю состояние не ухудшилось, значит хворь не пошла дальше. И человек поправится… может поправиться.

— А если пошла? — спросил я.

— Тогда лечение другое, долгое. — Тимофей нахмурился, потому что ему предстояло пройти всё самому. — Девясил уже не берёт, нужен корень аира с настойкой чемерицы. Пропорция — две части аира, одна чемерицы, настаивать на спирту две недели. Пить по ложке три раза в день, но не больше — чемерица ядовита, чуть переборщишь, и человек сам себя убьёт. И параллельно мазь из барсучьего жира с скипидаром и корнем лопуха, втирать в грудь и спину. Это чтобы дышать легче было.

— Помогает?

— Иногда. — Тимофей пожал плечами. — Если человек сам по себе сильный, и если хворь не запущена окончательно.

— Интересный набор у вас, — нахмурился я. — Это больше похоже на какую-то народную медицину, уж простите. Нигде не видел подобных указаний.

Он поджал губы, замолчал. Потом добавил:

— Григорий Романович, я хоть и фельдшер, но понимаю, о чём вы. И поверьте, будь у меня возможности, поил бы несчастных лучшей алхимией, ведь хворь явление частое в Шахтёрске. Но у нас постоянно не хватает лекарств, людей и денег. Кармашкин этот… — Он осёкся, откашлялся. — В общем, мне пришлось пользоваться тем, что есть. Многое я сам за годы практики вывел, и это помогало, уж поверьте! Но теперь всё пошло через одно место.

Я отложил журнал. Некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Потом спросил:

— Тимофей Платонович, а вы знали Светлану Никифорову?

Он приподнял бровь.

— Свету? Знаю, конечно. Муж у неё Митрофан, шахтёр. Но пока не хворал вроде.

— Вы её лечили от чего-нибудь в последнее время?

— Нет, — Тимофей покачал головой. — Не приходилось. Она ко мне почти не обращалась, разве что… — он задумался. — Роды у неё я принимал. Три года назад. Тяжёлые были роды, скажу я вам.

— Тяжёлые? — переспросил я.

— Кровотечение сильное, — сказал он. — Еле спасли. После этого она долго в себя приходила.

Я слушал, и внутри у меня что-то щёлкало, складывалось.

— Она на что-нибудь жаловалась потом? Может, незначительное, без прямого обращения в пункт.

Тимофей снова нахмурился, вспоминая.

— Было дело, да. Слабость, давление низкое. Иногда в обмороки падала, если перенервничает. Но это после родов, да ещё когда Глашка их подрастала. Шумная девчушка, скажу я вам! В общем, бывает, — пожал он плечами. — Организм ослаб, не успел восстановиться.

Слабость, низкое давление, обмороки при стрессе….

— Тимофей Платонович, — сказал я медленно. — А вы не замечали, что кожа у Светы стала смуглее? Темнее, чем была?

Тимофей нахмурился, вспоминая.

— Если подумать… — сказал он, нахмурив брови. — Быть может, вы правы, Григорий Романович. Но это загар, скорее. Она же на огороде работает много.

Я кивнул. Сам я на это не обратил внимания, когда осматривал её, да и в палате было тускло, а у многих больных кожа была тёмной — у кого от грязи, у кого от загара, у кого от болезни. На этом фоне смуглота Светы не бросалась в глаза. Но теперь, после слов Тимофея, картинка складывалась.

— Что с ней? — спросил Тимофей. — Вы что-то поняли?

— У неё была не просто слабость после родов, — сказал я. — Думаю, у неё надпочечниковая недостаточность. Организм не вырабатывает нужные вещества, которые помогают справляться со стрессом, поэтому любая нагрузка — инфекция, лекарство, даже сильное волнение — вызывает у неё криз. Резкое падение давления, обморок, слабость.

Тимофей смотрел на меня внимательно.

— И что это значит?

— Значит, что Серебряный настой, который я ей дал, спровоцировал криз, — сказал я. — Не потому что настой плохой, а потому что её организм не выдержал. Как если бы вы дали сильное лекарство человеку с больным сердцем.

— Но она поправится? — забеспокоился Тимофей.

— Поправится, — кивнул я. — Если мы будем осторожны, конечно. Никаких резких средств, только поддержка и постепенное восстановление. И нужно следить за давлением.

Тимофей откинулся на подушку и прикрыл глаза.

— Век живи, век учись, — пробормотал он.

Я молчал. Мысли крутились в голове, складываясь в новую картину. Серебряный настой дал результат у других пациентов — временный, но дал. А у Светы вызвал криз, но только потому что у неё была своя слабость.

Значит, я был на правильном пути, но затормозил из-за рисков. Настой помог только частично, а у всех пациентов, которые я отметил как вероятные «нулевые», были признаки гриппа.

— Кажется, я знаю, что делать, — сказал я.

Тимофей открыл глаза.

— Что?

И в этот момент дверь отворилась. На пороге стоял Савелий. Он улыбался, несмотря на покрасневшие глаза с мешками под ними.

— Григорий Романович, там из Петербурга прибыла помощь. Лекарь пришёл! И говорит, привёз всё необходимое!

Я поднялся.

— Какой лекарь?

— А, не знаю, — Савелий пожал плечами. — Но там телеги едут, Григорий Романович! Скорее, идём!

Я оглянулся на Тимофея, тот тоже приободрился. Кивнул ему, вышел в коридор вслед за Савелием.

У входной двери стоял Ярослав Знахарев. Тот самый молодой лекарь, с которым мы столкнулись в больнице — когда он чуть не угробил пациента, а я оттолкнул его от операционного стола.

Тот самый, чей отец, князь Знахарев, пытался лишить меня статуса лекаря на коллегии.

Ярослав смотрел на меня с приподнятым подбородком, официально, словно был послом на переговорах.

— Здравствуйте, Господин Вересаев, — сказал он ровно, — Помощь прибыла.

━─━────༺༻─────━─

Помощь пришла откуда не ждали, да?)))

Это финал второго тома, дорогие читатели. Но продолжение уже готово: https://author.today/reader/661762