Глава 21

От резкого движения край платья немного задирается, но мне как-то совсем неловко его оправлять, тем более что сидеть в таком положении не очень удобно. И не только физически.

– Готовы, Завьялова? – улыбается Роман Андреевич краем губ, я киваю. Он льет на первую коленку перекись и, промокая ваткой, дует. Мужчина так близко, его дыхание на моей коже вызывает мурашки. Я не чувствую никакой боли, сижу, затаив дыхание.

– Вечер не задался, да, Завьялова? – он все еще улыбается, обрабатывая вторую коленку.

– Не удался, – отвечаю, сглотнув.

Происходящее кажется чем-то нереальным. Он, правда, держит мои колени на своих? Дует на ссадины? Улыбается?

Убрав перекись, мужчина, достает зеленку.

– Может, не надо? – хмурюсь я, представляя, какой красоткой буду с зелеными коленями.

Гордеев молча открывает пузырек. Я предпочитаю не спорить, а то дернусь, и весь салон будет в зеленке.

– Вы меня только коленом в лицо не бейте, – Роман Андреевич все еще едва заметно улыбается, я несколько обалдело говорю:

– Хорошо, не буду.

Зеленка больно прижигает, я шиплю, а Гордеев снова дует мне на коленку.

– Завьялова, вы можете хоть один день провести без происшествий? – спрашивает меня, обрабатывая вторую коленку. Я только шиплю в ответ. Он снова дует. Убрав зеленку, говорит:

– Ну вот и все, – и кладет ладони на мои ноги по двум сторонам от коленей.

Я понимаю, что это движение мужчина делает неосознанно, но все равно замираю. Его горячая ладонь на моем бедре порождает странные мысли. Нет, мысли она скорее путает, а порождает желания. Я вдруг представляю, как рука сейчас скользнет выше, под подол задравшегося платья, и от одной этой мысли внизу живота скручивается горячий узел. Это длится всего мгновение, я чувствую, как напрягается рука на моем бедре, а потом Гордеев резко перекидывает мои колени обратно. От неожиданности я едва удерживаю равновесие, а подол платья задирается еще выше. Нервно одергиваю его вниз, не глядя на мужчину.

– Вы домой, Завьялова? – спрашивает Гордеев как-то хрипло, кашлянув, бросает на меня взгляд и тут же отворачивается.

– Да… Но вы не обязаны, я…

– Вы можете сами, – заканчивает он, заводя двигатель, – я уже понял, что вы все можете сами. Но до дома я вас все-таки довезу.

Мы выезжаем с обочины в поток машин, и Гордеев спрашивает:

– Вы откуда бежали, если не секрет?

Я морщусь. Меньше всего хочется обсуждать произошедшее.

– Да так, – машу рукой, – была в гостях.

Он быстро окидывает меня взглядом, отвернувшись, снова спрашивает:

– Помощь не нужна?

– В смысле? – непонимающе смотрю на него.

– Ну не знаю. Вы бежите от каких-то гостей, бросаетесь под машину…

Я часто моргаю, только начиная понимать, как мое поведение выглядит со стороны.

– Я не бросалась, – тут же отвечаю ему, – то есть… Я действительно была расстроена и просто не обратила внимания на то, что там машина. Самоубийство в мои планы не входило.

– Хорошо, если так, – коротко отвечает мужчина, и до дома мы едем в молчании. Когда машина тормозит возле подъезда, я суетливо отстегиваю ремень.

– Спасибо вам, Роман Андреевич, – произношу, пряча глаза.

– Я вас провожу, – говорит он на это и вылезает из машины. Вот что за привычка не давать возможность ответить?

Мы молча идем к подъезду, в бок немного отдает, но в принципе нормально, повезло мне, однако. Подъездная дверь распахивается перед нами, мимо шмыгает подросток, Гордеев поддерживает дверь, я прохожу внутрь. Молча мы поднимаемся по ступенькам. С каждой новой на меня нападает все большая нервозность. Я должна его позвать к себе? Нет, конечно, нет, что за глупость? А если он сам зайдет, вот так же бескомпромиссно возьмет и зайдет? Нет, он не будет, что ему делать в моей квартире, спрашивается? До дома довел, и ладно. На моем этаже света нет. Это какое-то наказание прямо, постоянно лампочка перегорает, наверное, какие-то проблемы с разъемом, надо вызвать электрика, но никому до этого дела нет.

Я лезу в сумку в поисках ключей. Гордеев стоит за моей спиной, и мне почему-то кажется, что очень близко, потому что я чувствую запах его туалетной воды. Кажется, если я сделаю полшага назад, то упрусь спиной в его грудь.

Это нервирует еще больше.

Да где эти чертовы ключи? В тот же момент нащупываю их и мысленно матерюсь, они перепутались с порванными колготками.

– Только не говорите, что ключи потеряли? – слышу почти над ухом голос и, закрыв глаза, выдыхаю от пробежавшего по телу импульса.

Дергаю ключи, представляя, как мужчина заберет у меня сумку и достанет их сам вместе со свисающими колготками. Очень романтично, блин. Ключи поддаются, и я выдыхаю.

– Не настолько я безнадежна, – слегка поворачиваю голову и убеждаюсь, что мужчина и впрямь слишком близко, стоит, опираясь рукой на дверь.

На мои слова хмыкает. Хотя глаза привыкли к темноте, я все равно не вижу четко его лица, и это немного напрягает. Открыв дверь, делаю шаг вперёд и разворачиваюсь на пороге.

– Зайдете? – спрашиваю вдруг осевшим голосом.

Роман Андреевич замирает, прислоняясь рукой к косяку и головой к руке. Я тоже стою, не двигаясь, сердце начинает колотиться, губы пересыхают. Мне почему-то кажется, что сейчас между нами происходит что-то такое интимное, словно я его зову не из вежливости, а совсем по другой причине. Я знаю, что это только мои выдумки, но все равно почему-то нервно жду ответа. Которого нет слишком долго.

– Нет, поеду, – наконец, произносит Роман Андреевич, я медленно выдыхаю, чувствуя внутри дурацкое разочарование. – Завтра вставать рано. Не забывайте, что утром встречаемся у Кремля.

– Я помню, – быстро киваю, – я уже все собрала.

– Ну и хорошо, – Гордеев делает шаг назад, продолжая на меня смотреть. – Тогда до завтра, Аля.

– До завтра, Роман Андреевич.

Еще помедлив, он, кивнув, разворачивается и быстро спускается вниз. Я не закрываю дверь, пока не слышу, как хлопает подъездная. И тогда быстро иду в комнату и замираю у окна. Роман Андреевич как раз подходит к своей машине. В свете фонаря мне хорошо его видно. Мужчина открывает дверцу и вдруг поднимает глаза на окна. Знаю, что он не может меня увидеть, но все равно закусываю губу, словно меня застукали. Через полминуты машина покидает двор, а я ещё некоторое время стою, прислонившись лбом к холодному стеклу.