Глава 59

Роман

Это время похоже на жвачку, которую тянут, тянут в разные стороны, а она никак не рвется. И ты уже ничего не можешь, только существовать в ожидании, когда же это случится.

Когда Кристина бросила меня на руках с маленькой дочерью, я испытывал много разных чувств: начиная от страха перед будущим и заканчивая жгучей ненавистью. То, что переливалось между ними – целый спектр, который нет нужды перечислять.

Но сейчас, гоня по ночной трассе в сторону больницы, я словно просыпаюсь от лихорадочного медленного сна, перетекающего изо дня в день, опустошающего меня, выскребающего из души все эмоции.

Я всегда считал себя сильным человеком, но три недели глядя на бледное не подающее признаков жизни лицо Марины, изувеченное в аварии, я понимаю, что на самом деле очень слаб. Потому что сейчас я бессилен, я ничего не могу сделать. Я готов все деньги отдать, свою жизнь, если надо, но только это не поможет.

«Все зависит от нее», – терпеливо и сочувственно повторяет мне доктор Малинин, когда мы встречаемся в стенах больницы. Свое дело он сделал – вытащил ее с того света, дал возможность выжить. Остается только ждать, воспользуется Марина этой возможностью или нет.

И она воспользовалась! Воспользовалась! Бегу по коридору, на ходу натягивая протянутый медсестрой халат. Марина в реанимации, меня туда не пустят, но я могу посмотреть в небольшое окно в двери.

– Сейчас она уснула, – торопливо говорит медсестра, – зря вы сорвались, приехали бы с утра.

Неужели она всерьез не понимает? Как я мог остаться дома и спокойно спать дальше, когда моя дочь только что вернулась с того света? Да мне кажется, я теперь никогда спать не смогу, а она – остались бы дома…

В приглушенном медицинском свете лицо Марины выглядит слишком бледным, заостренным. В груди на мгновенье колет, в голове проскальзывает мысль: вдруг нет, вдруг все опять.

А потом дочь слабо шевелит головой, кладет под нее ладонь. Я ничего не могу поделать, глаза наполняет влага, на мгновенье жмурюсь, чтобы сбросить пелену, и по щекам скользят быстрые дорожки.

В детстве я почти не плакал. Отец считал, плакать – занятие, не достойное мужчины. И я прививал себе это, как мог. Я даже на похоронах матери не плакал. А вот сейчас слезы текут по щекам, а мне реально плевать, кто что обо мне подумает. Моя дочь, любимая моя, ненаглядная, маленькая моя глупышка – жива.

В памяти всплывают вечера, когда я возвращался домой после работы, няня уходила, а Маринка залезала ко мне на колени, обнимала, так трогательно обвивала свои ручки вокруг моей шеи. Мы читали сказки, играли, а если я уставал особенно сильно – просто смотрели мультики, устроившись под пледом.

Уставал я всегда, но никогда не упускал из сознания мысль, что у меня есть дочь. Что я должен быть рядом с ней столько, сколько могу. И я был. Рос вместе с ней. Радовался ее поделкам в детском саду, звездочкам в первых школьных тетрадях, хорошим оценкам в средней школе. Увлекался всем тем, чем она: танцами, спортом, рисованием, музыкой – чего только Марина не перебрала, и я с ней.

Грустил ее разбитым коленкам, переживал, когда болезнь укладывала ее в постель, оберегал от тех, кто мог обидеть.

Не уберег.

Позволил себе расслабиться, отпустил ситуацию, наслаждаясь возникшей в моей жизни Алевтиной. Не имел на это права, знаю, что не имел. Но теперь уже поздно себя винить. Теперь надо жить с тем, что есть. Вытаскивать Марину отсюда, ставить на ноги. Слава богу, что позвоночник не задело, все двигательные функции в норме.

Я прислоняюсь лбом к маленькому окошку, продолжая всматриваться в лицо дочери. Сейчас мне кажется странным, что я вообще так спокойно выдержал эти три недели неизвестности. Все она, Аля… не знаю, как у нее это получается, но когда я просто слышу ее голос, мне становится легче, появляются силы и желание жить. Я бы хотел, чтобы она была сейчас рядом, но знаю, что стоит повременить. Сейчас самое главное – Марина. Хотя для себя я уже решил: Аля сдаст сессию, и я договорюсь о ее переводе в Москву.

Я больше не хочу отрицать очевидное – она мне нужна. Как так вышло, почему именно она – дело десятое, я не задаюсь этими вопросами. Просто знаю, что нужна, и все. Эта маленькая девчонка заняла в моем сердце место, и все вокруг вдруг задышало. И мир словно стал ярче. Але я пока не говорил о своем решении, но думаю, скоро можно будет.

Дочь снова крутит головой, морщится, я вытягиваюсь, ловя каждый ее жест. И вдруг она открывает глаза и смотрит прямо на меня. Не слышу, вижу, как шепчет:

– Папа…

Кладу руку на стекло, прижимаясь к нему, давя вновь подступающие слезы. Дочь улыбается, закрывает глаза и засыпает.

В обычную палату Марину переводят на пятый день. Она выглядит значительно лучше, цвет лица, и общий вид больше похож на человеческий. Правда, глаза грустные, хотя она и пытается улыбаться. На голове повязан платок, волосы пришлось сбрить для операции. На щеке шрам – тонкая линия, напоминающая по форме линию жизни, плавно уходит в сторону уха. Я понимаю, моральное состояние дочери на нуле, кроме того, что пострадала внешность, там еще багаж случившегося.

Если бы я только мог – лично бы приехал и втоптал этого козла в асфальт. Аля передала мне их разговор. Отомстить он мне решил, выродок малолетний. Соблазнил Марину, не думая о последствиях. Если бы она не выжила… Я бы его засадил за решетку. Я и сейчас хотел, но Городецкий пошерстил и сказал, что у родителей парня бандитские завязки. Ничего я не добьюсь, только хуже могу сделать.

И что же – простить теперь? Простить, что он сломал моей дочери жизнь, сделав ее разменной монетой? Он ведь не изменится, такие не видят границ. Алю бросил, когда стала неудобной, а потом решил еще поиграть, при этом распространяя слухи за ее спиной. Таких подонков надо убивать, не жалея.

Но убить я не мог, посадить, как выяснилось, тоже. Я вообще не стал его трогать. Пока. Просто потому, что я в Москве, а Аля там. Мало ли что ему еще взбредет в голову. Но знаю, что парень ушел из института, подробностей нет, но уверен – заслуга Андропова. Что ж, если в нем осталось ещё место для мести – пусть выплеснет ее на Диму, насколько это в его возможностях. Главное, чтобы Алю не задело.

С Мариной мы пока общаемся на очень бытовые темы. Не хочу ее волновать. Каждый день с ней беседует психолог. Надеюсь, это поможет. Но мне она радуется, тянется навстречу, когда я вхожу в палату с очередным пакетом чего-нибудь вкусного.

А я больше и не хочу ничего другого.

Мы потихоньку движемся вперёд, и это главное.

Выписка Марины планируется к новому году, я уверен, что все будет хорошо, потому что за прошедшее время она заметно поправилась. Врач ее хвалит, говорит, что есть пока кое-какие ограничения в умственной работе, стоит избегать перегруза, и физического тоже. Но со временем все должно наладиться. И главное, конечно, психологический покой.

Я даже не понимаю, как Аля всплывает в разговоре. Говорю о том, что общался с папой, и он планирует приехать встретить новый год, а уж после него будет затевать переезд.

– Ты же не против, что он будет жить с нами?

– Нет, – качает Марина головой, – мы же так и хотели изначально. Переманим дедушку в Москву и будем жить втроём.

Я чешу бровь, думая об Але, и ловлю настороженный взгляд дочери.

– Втроем же, да, пап? – спрашивает она, и я чувствую, как между нами расползается напряжение.

– Марин, давай пока не будем об этом.

Я вижу, как расширяются глаза дочери, как дыхание становится тяжелее, а нижняя губа начинает дрожать.

– Марин, тебе нельзя волноваться, – тянусь к ней, но дочь выставляет вперёд руку.

– Ты что… Ты с ней? Ты с ней, да?! После всего случившегося? Я не приму ее, слышишь, не приму!

– Марина, – я хватаю ее за руки, у дочери начинается форменная истерика.

– Слышишь ты меня?! Никогда не приму ее! Ненавижу, ненавижу! Она мне жизнь сломала! Я по ее вине чуть не погибла и теперь на всю жизнь урод со шрамом на пол лица! Я тебя не отдам ей, не отдам! Ты должен со мной быть, ты мне нужен! Мне!

Прибежавшая медсестра даёт ей успокоительное. Но пока оно не начинает действовать, Марина плачет и продолжает говорить в том же духе. Я не знаю, что сделать, чтобы она успокоилась. Когда наконец эмоции стихают, и я могу обнять ее, дочь цепляется за мой свитер и шепчет, прижимаясь:

– Обещай, пап, обещай, что больше не бросишь меня? Что не бросишь меня ради нее?

Я глажу ее по голове, чувствуя, как по телу расползается тяжесть.

– Обещай, пап, обещай, – почти бессвязно бормочет дочь, и я шепчу в ответ:

– Обещаю.