Глава семнадцатая

— Хочу проехаться верхом, - говорю я, спускаясь по лестнице в большой гостиный зал.

Служанка послушно склоняет голову и нервно теребит край платья, потому что я оделась без ее помощи и сама подобрала волосы. Понимаю, что она боится остаться не у дел и перекочевать в другой дом, к другой хозяйке, которая не будет такой же терпеливой, как я. А рядом, скорее всего, не будет ее обожаемого Потрошителя, о здравии которого она молится и днем, и ночью.

Не знаю почему меня это задевает.

Не хочу думать, что кроме сестры, которую Тьёрд уже «попробовал», под крышей нашего дома может быть еще одна его игрушка, которая точно так же, как и Намара, не прочь улечься перед ним на спину. И обе будут спать и видеть, как бы получить ребенка от его семени, потому что жена их обожаемого генерала никогда не сможет родить ему наследника.

— Ты куда? – Я оглядываюсь на смуглую девицу, которая живо накидывает на плечи теплый медвежий плащ и плетется следом за мной.

— Я должна сопровождать тебя всегда и везде, - невозмутимо отвечает она.

— Мне не нужна спутница.

— Это приказ генерала, госпожа. Я не могу ослушаться.

Злость червем проедает брешь в моем терпении, но я все равно держу себя в руках, лишь на секунду щурясь, как от внезапной горечи во рту. Даже не сомневалась, что Тьёрд приставил ко мне своего соглядатая. И бог знает, кто еще в Красном пике выслуживается перед будущим хозяином, ловя каждый мой вздох и даже подслушивая мои сны.

Но сегодня мне нужно отделаться от девчонки во что бы то ни стало.

Несколько дней назад прилетел ворон с запиской от Торульда, где он назначил время и место встречи, приписав, что мне обязательно нужно приехать одной.

Я хорошо знаю своего дядю. Он всегда был рад воспользоваться возможностью, чтобы отвоевать себе землю, которую, как он считает, должен был получить по праву крови и родства сразу после смерти моей матери. Несколько раз он пытался обставить Геарата, но каждый раз отчиму удавалось предугадать его действия и избежать не только гибели, но и потери власти.

 Если я хоть что-нибудь понимаю в интригах и заговорах, до Торульда дошли вести о том, что скоро между ним и его мечтой прибрать к ругам мою землю будет стоять не старый жирный северянин, а беспощадный генерал-потрошитель.

Поэтому мне во что бы то ни стало нужно переговорить с дядей с глазу на глаз, чтобы узнать, что он собирается предпринять. И помочь ему добиться успеха.

— Мне связать тебя? – спрашиваю свою служанку, надеясь, что она в состоянии различить решимость в моем голосе. Но на всякий случай разъясняю: - Я не шучу, Баса. И, поверь, с веревкой обращаться умею. Подумай, прежде чем перечить мне, потому что твой господин за тридевять земель, а я – прямо здесь, напротив тебя. На твоем месте я бы боялась не грядущей бури, а той, что может пройтись по тебе без жалости прямо сейчас.

Служанка начинает теребить край платья, опускает голову и что-то невнятно бормочет. Не хочу даже прислушиваться. Я согласилась быть Потрошителю женой, но не подписывалась быть собакой на привязи.

— Решать тебе, Баса. Я не скажу твоему господину, что ты нарушила его приказ, и ты, если будешь держать рот на замке, не нарвешься на порку.

— Нашему, - тихо поправляет она. – Нашему господину.

Была бы моя воля, я бы навсегда вырвала это слово из всех существующих языков или под страхом смерти запретила называть кого-то моим господином. Но пока у меня нет выхода - и если я хочу выжить, то должна мириться с тем, что есть. Именно поэтому так важно встретиться с дядей. Он единственный человек, кто так же не хочет, чтобы эти земли попали в руки проклятого захватчика, как и я.

Чтобы не попасться на глаза домашним, а в особенности Намаре, которая спит и видит, как бы занять мое место, как воришка крадусь потайными коридорами и ходами, чтобы, в конце концов, оказаться на конюшне. Седлаю коня, накидываю на плечи забытую кем-то из рабочих меховую накидку.

Отец всегда хотел сына. Даже когда говорил, что гордится тем, какой я стала, он потихоньку вздыхал, что его род не суждено продолжить мужчине. Поэтому он обучил меня всему, что должен знать мужчина. А мать, когда на нашу землю ступила нога захватчиков, взяла за руку и показала дорожку из замка, прямо в соседний лесок. На всякий случай.

Я, не спеша, чтобы не привлекать внимание, веду коня по скрытой дорожке между развалинами башни. В вечерних сумерках моя фигура не привлекает внимания, и я без всяких препятствий добираюсь до густой поросли сосен, между которыми можно легко затеряться. Оттуда – петляющей тропой через замерзшее озеро к сгоревшему в прошлом году храму. Его сжег мой «будущий муж». Возможно, у богов есть своя справедливость даже на этот счет, и мне суждено стать его погибелью в том месте, которое он уничтожил просто так, потому что посчитал «уродливым».

На свежем снегу хорошо видны следы копыт, но лошадь и ее одинокого всадника нахожу внутри, под тем немногим, что когда-то было главной галереей. Дядя, заложив руки за спину, разглядывает остатки фрески, на которой один из легендарных героев Севера принимает от богини дар бессмертия. Следующую фреску, где он выбирает жизнь смертного, съел огонь - и под черной копотью едва-едва видна ладонь, помеченная лучами лунного света.

Мои шаги заставляют Торульда обернуться. Секунду он вглядывается в темноту, и его лицо напрягается, а потом сдержано кивает и снова упирается взглядом в старые обугленные стены.

Дядя никогда меня не любил. Говорил, что мать проявила слабость, когда вышла замуж во второй раз, а я… Я была просто девочкой, а не мальчиком.

— Думал, ты струсишь, - говорит Торульд, когда тишина начинает въедаться мне в уши.

— Если я такая бесхребетная – зачем тогда писал? – интересуюсь я, не очень стараясь спрятать иронию.

Дядя никогда не любил меня, и я охотно отвечала ему взаимностью. Не самое распространенное явление на Севере, но иногда мы тоже всего лишь люди, которые так же подвержены порокам, как и те, кому не посчастливилось родиться со льдом в крови. Одно для нас неизменно: мы не договариваемся с чужаками и никогда не отдадим им даже пригоршню нашей земли. Ради этого семейные дрязги нужно похоронить на дне самого глубокого колодца.

— Потому что ты лучший союзник, чем жирная свинья, которая опоила мою сестру дурманом. Нет иной причины, почему она вдруг полюбила самого недостойного из северян.

Мне есть, что ему ответить. Есть, что рассказать и о чем напомнить, но я прикусываю губы.

— Мы здесь не для того, чтобы вспоминать прошлые обиды. Или я ошиблась?

Торульд, наконец, поворачивается ко мне всем корпусом, смотрит сверху вниз, как будто подозревает, что я – это не я, а еще одна шпионка халларнов. Говорят, в их армии есть люди, способные перевоплощаться не только в животных, но и красть обличия других людей. Говорят, именно так, обманом проникнув в хорошо защищенные крепости, которые захватчики не могли взять осадой, шпионы убивали в спину тех, кого не сумели сразить в открытом бою.

— Он правда хочет взять тебя женой? Этот халларнский Потрошитель?

— Правда.

— И что ты собираешься делать?

Дядя смотрит на меня так, будто ждет, что у меня готов план, как я, вооружившись ложкой и мешочком с солью, истреблю всю халларнскую армию.

— Собираюсь выжить, для начала.

Дядя фыркает и пинает ногой обломок камня, который катится прямо к моим ногам, словно это должно иметь какое-то сакральное значение.

— Ты знаешь, он делает это потому что ему нужна твоя земля. И потому что в тебе течет кровь нашего погибшего правителя, хоть ее явно слишком мало, чтобы сопротивляться, как того требуют наши боги.

Это означает, что мне нужно было броситься с кулаками на хорошо вооруженных бессердечных убийц и сдохнуть примерно через мгновение после этой бестолковой выходки. Вероятно, тогда бы я была героиней, жаль, что лишь очень короткое время. Гораздо более короткое, чем я могу прожить, используя ум и хитрость.

— Я знаю, что такие, как он, не влюбляются в тех, кого считают достойными разве что смахивать пыль с солдатских сапог, и этого достаточно, чтобы уберечься от опасных иллюзий.

«Было бы неплохо, если бы и ты, горячо любимый дядя, тоже иногда думал головой, а не седалищем, и не призывал воевать против головорезов игрушечными мечами» , - добавляю про себя, надеясь, что когда-нибудь мы все-таки будем говорить на равных.