Глава тридцать четвертая: Тьёрд

— Зачем он тебе, кошка?

Я многое видел. Поле сражения – не то место, побывав на котором, легко остаться прежним. Я видел смерть. Много смертей.

Видел людей, рассеченных на части, но продолжающих цепляться за жизнь. Видел обгоревших как головешки воинов.

Видел кровь, внутренности, дерьмо и червей, копошащихся в гниющих ранах стонущих солдат.

Я видел столько грязи и боли, что научился пропускать их мимо себя. Когда ты берешь в руки меч и идешь убивать – будь готов, что ночью к тебе придут кошмары. Мои кошмары давно избегают моих снов.

Я никогда не убивал для удовольствия и никогда не мучил из праздной скуки. Все, что я делаю, - необходимо для победы императора. Поэтому мне тяжело понять, отчего Дэми вцепилась в полудохлого старика и вздумала тащить его в замок, словно пушистого котенка. И не только тащить, но и ухаживать за ним чуть ли не день и ночь.

Я даже почти завидую костлявому дохляку, что она ни разу не уделяла подобного внимания мне.

Его нужно было просто прикончить. Добить ударом милости, чтобы не затягивать агонию. Это не жестокость. Это – здравый смысл. Нужно избавляться от слабых и бесполезных, чтобы все самое лучшее доставалось сильным и полезным. Но этим людям, никогда не знавшим «радости» родиться на голых бесплодных камнях, и с детства воевать за каждую крошку хлеба, этого не понять. Для них гуманнее вот так – продлевать мучения и тратить впустую драгоценные ресурсы.

И моя будущая жена – тот еще садист. Старик третий день исходить слюной в бреду и агонии, привязанный столу, но Дэми продолжает отпаивать его какими-то снадобьями и почти не спит, боясь, что ему станет хуже. А он, судя по всему, в себя приходить не торопится. К тому же за эти дни настолько яростно сражается с веревками, что в клочья перетер кожу в нескольких местах. До самого мяса. Если ничего не изменится – старик просто истечет кровью.

Дэми не сразу, но реагирует на мой вопрос. Сначала возмущенным блеском в глазах. Потом, опомнившись, смиренно отвечает:

— Потому что я должна знать, что превратило спокойного старика в… вот это.

— Старческое слабоумие часто сопровождается безумием, - пожимаю плечами. – Позволь подарить ему милосердное избавление смертью.

— Милосердное? – вскипает она. Бессонница сделала ее нервной, и я даже сам с трудом понимаю, почему до сих пор потворствую этой игре в благодетельницу.

Возможно, мне самому не очень нравится, что рядом с моими людьми, которых и так на перечет, ошиваются северяне с какой-то… заразной болячкой.

В любом случае, придется довериться настырности и упрямству моей северянки.

И на всякий случай позаботиться о том, чтобы за ней «присматривали». Как бы мне не хотелось верить в некий шаткий мир между нами, я не удивлюсь, если она, вычленив причину безумия, решит использовать ее против меня. В конце концов, если каждый еле живой северянин станет валить моих воинов словно деревянные болванки, это может стать серьезной проблемой.

— Я должен покинуть тебя, госпожа, - говорю будущей жене, намеренно закрывая предыдущую тему. – Дня на два-три. Надеюсь, когда вернусь, в моем замке не будет кричащего безумца, блюющего кровью.

Вижу, как ходят ее желваки. Реакция на «мой замок»? Разве это не так?

— Мне кажется, сегодня ему немного лучше, - говорит она. – Надеюсь, боги будут милостивы и вернут ему разум.

— Пусть вернут. Хотя, боюсь, он уже давно проглотил собственный язык и ничего тебе не скажет.

Дэми и сама понимает, что я прав, но северное упрямство не позволяет это признать.

Что ж, у нее есть два дня.

А у меня есть небольшое дело. И это дело я хочу выполнить сам, хотя император, узнай о моих планах, приказал бы посадить меня под замок. Хорошо, что Эр ничего не узнает.

Со стороны может показаться, что мы, сидя на своих позициях, ничего не знаем о том, что происходит в глубине северных земель. Это не совсем верно. В рядах северян есть лазутчики, регулярно снабжающие нас оперативными данными о перемещениях больших скоплений войск или готовящихся планах. Кроме того, при случае, лазутчики совершают диверсии, вроде поджогов складов с запасами провианта. И сегодня я получил донесение, которого ждал несколько дней. Очень тайное и очень личное донесение.

Я не похож на северянина, даже если натяну меховую шубу и отращу бороду, но сегодня придется натягивать шутовскую маскировку. Выбор у меня большой – за время боевых действий к нам в руки попало большое количество северного снаряжения. Часть из него обычно идет на переплавку, еще частью экипируются лазутчики и диверсионные группы, действующие глубоко в тылу противника, но основная часть, конечно же, просто выбрасывается.

Я одеваюсь так, чтобы максимально не бросаться в глаза. Толстые стеганые штаны, меховые сапоги с опушкой, кольчуга поверх стеганной же рубахи, меховая парка и шлем с бармицей[1]. Вылитый северянин, если никто не будет вглядываться в прорези шлема. Впрочем, я не собираюсь выходить на свет, а в темноте стану одним из многих.

Мне предстоит провести в воздухе не один час, но я привык к холоду и ветру. Небо сегодня затянуто плотными тучами так что сама природа благоволит моим намерениям. И все же сажаю дракона не у самых стен довольно приличных размеров города северян. Лишний риск ни к чему. Если меня раскроют – будет много крови.

А мне не очень хочется ложиться на брачное ложе насквозь пропитанным запахом крови.

Пробираюсь по глубоким сугробам, выхожу к торной дороге, ведущей в город. Кажется, народу здесь даже слишком много. Потому что тут и там вижу костры и лагеря с разбитыми временными жилищами, на скорую руку состряпанными из шкур и деревянных подпорок. На самом деле, я знаю, внутри них тепло, даже душно. Хотя спать там почти невозможно – такие дома дикарей кишат клещами и блохами. Стойким бородатым мужикам все равно, они привыкли к трудностям, но мне, как человеку цивилизованному, подобного отношения к себе не понять. Неужели нельзя избавиться от паразитов?

В любом случае, все эти временные жилища мне на руку. Между костров шляется куча народа, слышны бранные песни, какие-то крики, звуки мордобоя. Все хорошо – обычная жизнь походного лагеря.

Возле одного из костров, украдкой оглядевшись, вырубаю вконец окосевшего северянина, товарищ которого только что отошел по нужде. Забираю полупустую бутылку с местным самогоном – жуткой гадостью, от глотка которой забываешь, как дышать. Но пить я это не собираюсь, просто взбалтываю содержимое бутылки и выливаю себе на грудь и плечи. Отлично. Теперь неверной пошатывающейся походкой иду в город. Благо, ворота открыты.

Я знаю, куда мне идти. От ворот сразу налево, до конюшен, вдоль них до упора, до силосной ямы. Найти ее вообще не проблема. Более вонючего места нет во всем городе. Здесь меня ждут. Человек в тени хлипкого навеса.

— Дружище, а не будет у тебя немного выпить? – говорю нарочито заплетающимся языком.

— В таверне «Сивого кабана» сегодня наливаю добрый эль. Сходи туда.

— Меня эль уже не возьмет. Нужно что-то покрепче.

Человек выныривает из тени, протягивает руку, вкладываю в нее увесистый мешочек, доверху забитый золотом. Человек кивает и рассказывает мне, как добраться до нужного дома. Мне не нужно повторять дважды – на память не жалуюсь.

Расходимся, не прощаясь. Я не вижу его лица, он не видит моего. Хотя и знает, кто я такой. Если кто-то из местных ярлов заплатил ему больше – мое сегодняшнее приключение может закончиться большой потасовкой.

Город переполнен людьми. И многим нет места под крышами домов. Похоже, беженцы. Что странно, потому что моя армия уже долгое время стоит на прежних рубежах. Мы остановились, прекратили давление. Возможно, местные снова начали междоусобные разборки – это нормально для диких народов. Они постоянно воюют. Если не с общим врагом, то друг с другом. По-другому просто не умеют жить. Мы для них не неожиданность, мы для них – повод объединиться хотя бы на время. Но, кажется, они им не торопятся воспользоваться.

Вот и нужный дом – каменный, хоть сложен и очень грубо, с коптящей трубой и небольшими окнами, затянутыми слюдой. Пригибаюсь, вхожу внутрь. Это что-то вроде ночлежки: раньше дом принадлежал какому-то большому роду, но теперь переделан и разделен на несколько комнат. В каждой – либо семья, либо несколько совершенно чужих друг другу людей.

Тихо. Все спят.

Спотыкаюсь о кого-то почти в самых дверях, слышу в ответ сонную брань. Несколько человек провожают меня ленивыми взглядами и ложатся спать дальше. Я для них свой. Такой же, как они, потерявший собственный дом.

Даже занятно было бы увидеть их лица, узнай они, что в шаге от них прошел тот, кого они проклинают днем и ночью, кого ненавидят и клянутся разорвать на куски – проклятый халларнский потрошитель.

Улыбаюсь, вспоминая, как горят глаза у моей дикой северной кошки, когда она выплевывает мне в лицо эти же слова. Думает, что очень оскорбляет. А как по мне – чего обижаться на правду? Слава коровопускателя уже не раз избавляла меня от необходимости устраивать резню. Когда крестьяне узнают, кто перед ним, мало находится смельчаков проверить, выполню ли я обещание повесить каждого второго за любое проявление непокорности.

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу в нужный закуток.

Здесь спят двое.

Жаль, что их смерть будет слишком легкой, но в противном случае я подниму на ноги весь дом. Ничего, я пришел не ради мести, я пришел ради справедливости. Моей справедливости.

Прислушиваюсь к храпу и сонному бормотанию, царящих на этаже.

Добрых снов, доблестные воины. Добрых снов…

[1] Бармица — элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях грудь и нижнюю часть лица.