Событие тридцать шестое

Чтобы склонить мужчину к измене, достаточно выйти за него замуж.

Ежи Виттлин

— Нам бы, штоль, до холодов кудась прибиться, — поднялась с места Дукуна.

Марьяна Ильинична вяло ответила:

— А сейчас что, не холода? Думала, ночью копыта отброшу…

— Да, зябко. Но теперича ещё зябче будет.

Колдуньи сидели вокруг небольшого разожжённого Левиной костерка и жарили грибы. Марьяна Ильинична всегда считала, что грибы обожает. Но теперь, после почти трёх недель скитаний по лесу вдоль ведущего на Танган тракта, она уже не была так в этом уверена. Осень уже забралась под каждый листок и с остервенением срывала ржавые кроны с деревьев и кустов. Погода менялась. Двухнедельное потепление сменилось резкими ветрами, и уже две ночи подряд путницы мёрзли, несмотря на хорошую одежду, которой снабдили их разбойники.

Запасы другой еды уже кончились — ни сухарей, ни сыра, ни сала, ни вяленого мяса, что выторговали у главаря шайки, не осталось. Ягоды тоже осыпались с кустов. Вчера чудом удалось прибить лесную пичугу. Она выпорхнула из лысых кустов и получила испуганный разряд от Рии. В общем, в последний путь птицу проводили торжественно — отпраздновали её безвременную кончину супом. С грибами, естественно, куда ж без них-то?

Скудный рацион давно приелся, зато ежедневные многокилометровые переходы по лесу укрепили хилое тело Оры, и теперь Левина делала по утрам зарядку и чувствовала себя почти человеком. Но с маленьким ростом смириться оказалось куда тяжелее. Его тренировками не исправишь.

Тракт был загружен донельзя, и последние дни им всё чаще встречались люди. Они все шли навстречу, прочь от мора. И каждый норовил непонятливым путницам рассказать о страшном бедствии и предостеречь. Так что они старались забирать выше тракта, чтобы встречать поменьше людей, но чем дальше продвигались вглубь охваченной мором территории, тем сложнее это становилось делать. Но Марьяна Ильинична не имела ничего против встреч с людьми. В каждое мужское лицо внимательно вглядывалась и искала в нём отблески знакомых черт. И не находила.

Дукуна с Рией периодически лечили страждущих. Признаки мора — синюшная сыпь и лихорадка — были настолько очевидны, что необходимости лечения никто не отрицал. Выбирали, конечно, отдельных путников, и брали за свои услуги деньгами и продуктами, но всё равно опасались останавливаться на одном месте, чтобы снова не попасть в лапы инквизиции.

— Коли найдём какую деревеньку, там и остановимся, — решила старуха.

Удивительно, но она с каждым днём выглядела всё бодрее. То ли свежий воздух и нагрузки, то ли неприкрытое Риино обожание так действовали. Девчонка от ведьмы не отлипала, с прилежанием исполняла поручения, училась, а ещё нахваталась всяких словечек и теперь звонким голосом пафосно выдавала: «Сюдыть твою через тудыть». Подаренные разбойниками ленты Дукуна вплетала в её короткие волосы, и на мальчишку Рия больше не походила, хотя и красоткой её не назвать — грубоватые черты лица никак не поменялись, как и тяжёлый подбородок, но изменился взгляд, а с ним и общее впечатление.

— Давайте, подымайте зады, чевой расселись? — весело спросила Дукуна, и колдуньи собрали свой нехитрый скарб.

В этот момент к их костру вышла испуганная женщина с тремя детьми, младший из которых лежал у неё на руках. По наполненным ужасом глазам матери, по пятнам на лице среднего всё стало понятно.

— Нас прогнали с тракта, — дрожащим голосом сказала женщина. — Прошу — уходите, только костёр не гасите.

Но целительницы никуда не ушли.

— Язык за зубами умеешь держать? — сурово спросила старуха.

— Да…

— Это хорошо. Подь сюды, малец. Буду тебя лечить.

Надежда, раскрасившая лицо матери было настолько яркой, что, казалось, осветила небольшую полянку.

— Вы?..

— Помолчи, — распорядилась ведьма, и от её прикосновения мальчишка вспыхнул изнутри.

А когда сияние сошло на нет, то и пятен на лице не осталось. Дукуна протянула руку старшему, и тот подошёл сам. Но ребёнок был здоров. А вот младенца она исцелила, как и его мать.

— Благодарю! Благодарю! От всей души, — кинулась женщина целовать руки целительнице.

— Тихо ты, не егози. Скажи лучше, есть тут поблизости какая деревня, где мор уже начался?

— Багеблуг наш… оттуда бегут… деревня не очень большая, но и не маленькая. Я сама оттуда, но ушла. Как муж с деверем и свёкры померли, так селяне весь наш дом и сожгли. Как я теперь, с детьми-то… Я уж думала, умрём мы тут… А теперь…

Радость женщины медленно сменилась растерянностью, а затем — ужасом.

— Вот что, возвращайся с нами. Скажешь старосте, что целительницу привела. Глядишь, и не погонят нас. А избы-то пустые теперь всюду стоять будут, без крыши над головой не останешься. Скотину-то, чай, не пожгли у вас?

— Нет, скотину староста угнал… а мне сказал, чтоб убиралась, пока рядом с мужем не легла… — прошептала женщина.

— Ишь деловой какой, шельмец. Далеко до Багеблуга-то твоего?

— Да нет… мы только этой ночью и вышли. Они-то не видели пятна у Рата на лице, вот и дали уйти. А утром уж я смотрю, а там такое… Смертушка расписалась… — женщина, рыдая, прижала к себе сыновей. — Пойдёмте, пойдёмте. Ох, госпожа целительница, счастье-то какое… А дальше сможем заболеть?

— Нет. Старшой бы и так не захворал. А вы… словно переболели теперича. Этот мор вам уже не страшон.

Они двинулись в путь, ступая по жухлой опавшей листве. В некоторых оврагах проступал на листьях иней. Нет, спать в лесу никак больше нельзя. Опасно. Хоть в компании целительниц и не страшно почки застудить, но всему есть предел, да и устала уже Марьяна Ильинична от леса. Она всё чаще задумывалась: зачем она здесь? Для чего поднимается по утрам? И как-то так само собой выходило, что по утрам она поднимается, чтобы справить нужду. А идёт — лишь потому, что сидеть на месте ровно так же бессмысленно, но ещё и холодно.

С корзиной теперь ходила старуха — грибы по дороге собирала. А Марьяна Ильинична тащила шкуру и тяжёлое одеяло. Второе одеяло, полегче, бутыль с водой и котелок несла Рия. У Дукуны в заплечном мешке имелась ещё смена одежды для всех, но женщины берегли её до момента, когда нужно будет выйти к людям. Денег они за путь накопили прилично, и старая ведьма даже хотела прикупить больную козу или даже корову, если повезёт.

Старший сын селянки — ровесник Рии — забрал у матери младенца, и та обеими руками взялась за поясницу, но ни звука не проронила, напротив, пошла бодрее. Рат то неуверенно жался к матери, то забегал чуть вперёд, осторожно вглядываясь в старческое лицо целительницы.

— А каковы шансы мор пережить? — спросила Марьяна Ильинична у Дукуны.

— Думаю, что один к пяти, коли заразился уже. Но есть те, что мор не цепляют. Им он не грозит.

— Другая реакция иммунитета, — понятливо протянула Левина.

— Чевой? — сощурилась старуха.

— Да так, мысли вслух.

К Багеблугу, что расположился километрах в двадцати от основного тракта, путники вышли после обеда. Ревел скот, пахло деревенской жизнью, избы стояли довольно близко друг к другу вдоль грунтовой дороги, и за каждой лежал просторный огород. Среди ряда бревенчатых домов чёрными прогалами зияли три кострища. Одно ещё дымилось. При виде него приведшая их селянка жалобно всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. Недавно накормленный малыш мирно спал, прижатый к груди.

— Веди к старосте, Апь.

Дом старосты выделялся вторым этажом и кокетливой резьбой на ставнях и наличниках.

Селянка громко постучалась в калитку из потемневшего дерева.

— Кого нечистая принесла? — выглянул из сарая патлатый седеющий мужик.

— Лицик, это я, Апь.

— Что? — взревел он. — Мало тебе? Как ты посмела вернуться⁈

— Да послушай ты и посмотри, кого я привела! — отчаянно позвала женщина.

— Пошла вон! И заразу свою чтоб тут не разносила! — рявкнул патлатый.

— Напротив, я лечение привела. Ладно, пойдём. Сабар с женой вчера были очень бледны, посмотрим, не заболели ли они, — тихо пробормотала селянка и потянула целительниц за собой.

— Постой! — позвал вдруг староста. — Это кто?

Палец с неровно остриженным грязным ногтем упёрся в Марьяну Ильиничну. Захотелось этот перст указующий немного опалить, чтобы сбить спесь с неумытого мужика, но Левина свой огонь сдержала. И нет, патлатого было не жаль, просто надоело ночевать в лесу.

— Целительница тут, — понизив голос ответила Апь. — Настоящая, понимаешь?

Староста во все глаза уставился на Марьяну Ильиничну, видимо, решив, что целительница — она. Но юная пенсионерка разве что от хамства умела исцелять, и то методы у неё были отнюдь не традиционные.

— Пусть для начала докажет! — загорелся вдруг он. — А то, небось, шарлатанка какая! Да-да! Пусть пройдёт и докажет. Вот сюда, сюда. В сарай…

Дукуна не сдвинулась с места.

— Я в доказательство не лечу. Только за деньги, — хмыкнула она.

— Вот ещё, платить наперёд! Ты сначала способность покажи.

— Вот ещё, лечить наперёд. Ты сначала платёжеспособность покажи, — язвительно улыбнулась ведьма.

Староста растерялся. То ли не привык к отпору, то ли денег жалел — замялся и сердито насупился.

— Ты думай, думай, мил человек, — ехидно протянула Дукуна. — Знай токмо, что чем запущенней случай, тем дороже лечение. А деньги я с тебя завсегда наперёд брать буду, — старуха демонстративно повернулась к Лицику спиной и обратилась к Апи: — Веди к другому дому, где больные есть, неча время терять. Покамест мы языками чешем, людям хужее становится. А силы у меня не безграничные.

— Стойте! — решился наконец староста. — Стойте! Идите сюда. Я заплачу, ежели лечение сработает.

Калитка распахнулась, и долговязый патлатый мужик сделал приглашающий жест внутрь.

В сарае на наспех сколоченном настиле лежала молодая женщина. Пятна уже расползлись по всему телу, а сама она металась в лихорадке и бреду.

— Ах ты тварь поганая! — выдохнула Апь и пошатнулась, привалившись к стене. — Семью мою сжёг, а жинку свою припрятал…

— Дык твои и принесли мор! — заорал вдруг староста. — На ярмарку они ездили, видишь ли. Твой-то Сунделу и заразил! Всё бегал к ней, кобелина.

Апь побледнела и с ужасом посмотрела на Лицика.

— Что значит «бегал»? — прошептала она.

— А то ты не знала! Вся деревня знала, а она нет! Уж мне-то не лги! — ярился патлатый.

Глаза его налились кровью, а на лице проступило такое бессильное отчаяние, что на секунду стало его даже жаль.

— Так вона почему ты дом-то сжёг… из ревности… — убито пробормотала Апь и прижала младенца к груди. — Паскуда ты, Лицик… Как есть паскуда.

— Это я-то? Это ты виновата, что мужа своего в своей постели не смогла удержать! — зло процедил староста.

— А может, это тебе не стоило молодуху в жёны брать, чтоб она по другим мужикам не скакала? — прошипела Апь в ответ.

— Так, ругачки ваши за порогом оставьте. За лечение возьму полтора эмаса. И чтоб духу вашего в сарае не было, бесит грызня ваша! Деньги вперёд, — требовательно заявила Дукуна.

Лицик поколебался, но решился и метнулся в дом, откуда принёс кошель с деньгами.

— Вот. Но я останусь. Пусть Апь уходит, — тихо, но твёрдо сказал мужик. — А коли Сунделу на ноги поставите, выделю вам дом свободный, и никто из здешних вас не тронет. Зуб даю!

Апь с детьми вышла из сарая, и снаружи раздались горькие всхлипывания. Марьяна Ильинична понимала, как тяжело терять близкого человека. Но ещё тяжелее было бы узнать, что он, оказывается, давно тебя предал.

Ведьма наложила на больную обе руки, и та вдруг вспыхнула белым светом. Свечение озарило мрачный сарай и пролилось на улицу сквозь редкие щели между досками. Тело молодой женщины выгнулось дугой, а потом обмякло. Рука безвольно свалилась с настила и наступила тишина.

— Ты что⁈ Убила её⁈ — взвыл староста.

— Дыролоб, прости Господи. Спит она. Через пару часов проснётся. Пятна, вишь, меньше стали? Будут уходить. К завтрему встанет твоя Сундела. А теперича к детям веди. Небось, тоже захворали.

Дети сидели на большой печи. Старший — долговязый — походил на отца. А вот средняя девочка была вылитая копия Рата, и Марьяна Ильинична невольно изумилась, как Апь могла этого сходства не видеть. Но разницы между родными и нагулянными детьми староста не сделал. За лечение заплатил одинаково, а среднюю даже по голове потрепал, когда та испуганно прижалась к его ноге.

— Мамка цела будет. Вылечили мамку. Всё будет хорошо, — обнял он детей и потом обернулся к гостьям. — Идёмте, провожу вас. Дома пустующих два, один Апь займёт, а второй — вы.

— А коли хозяева вернутся?

— Не вернутся, — махнул рукой староста. — С того света не возвращаются.