Глава 28

ТАМИР

Я не спал всю ночь.

Лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как браслет на запястье тихо, едва слышно гудит. Он не гас с того самого дня. Четыре года — ни на минуту. Тусклое, мертвенное свечение, которое я привык не замечать, как не замечают шрамы или старую боль.

Но сегодня он горел. Ярко и живо. Так, как не горел с тех пор, как ее не стало.

Я сел на кровати. Провел пальцами по изумрудной вязи. Она была теплой — не обжигающей, но ощутимо теплой, будто внутри браслета билось что-то живое. Что-то, что проснулось.

И все из-за нее. Из-за Селении Романдэ.

Я встал, подошел к окну. Серое небо Опальных Земель только начинало светлеть, окрашиваясь в блеклые, размытые тона. Замок еще спал. Где-то в конюшне всхрапнул Вихрь — ее конь. Конь Элианы. Конь, который четыре года никого не подпускал, а теперь ходит за этой девчонкой, как привязанный.

Совпадение? Я не верил в совпадения.

Повернулся, подошел к столу. Зажег магический светильник. Сел, достал чистый лист пергамента, перо, чернила. Если я хочу понять, что происходит, нужно начинать с начала.

С того, кем она была до того, как появилась здесь.

Я написал запрос в Академию Магии и Колдовства. Потребовал полное досье на студентку Селению Романдэ — все документы, все оценки, все свидетельства. Отправил с утренней почтой, пометив как «срочно, ответить лично герцогу».

Ответ пришел через три дня.

Толстая папка, перевязанная бечевой, с печатью ректора. Я вскрыл ее в своем кабинете, запершись на ключ. Разложил бумаги на столе и начал читать.

Селения Романдэ. Родилась в маленькой деревне на юге, в семье обедневших дворян. Отец — бывший военный, списанный по ранению. Мать — дочь мельника, умерла при родах. Единственный ребенок. Болезненная, слабая, тихая.

Я читал отчеты преподавателей за первый год обучения. «Способности ниже среднего». «Резерв слабый, едва достаточный для поступления». «Замкнута, избегает общения, плаксива». «Часто болеет, пропускает занятия».

Обычная девочка. Ничем не примечательная. Серая мышь.

А потом случилась магическая болезнь. Я нашел отчет лекаря. Истощение резерва. Критическое состояние. Три дня без сознания. Прогноз неблагоприятный. Рекомендовано списать в архив как безнадежную.

Но она выжила. И после этого произошел резкий скачок.

Я перебирал листы. Оценки за второй курс. «Отлично» по боевой магии. «Отлично» по тактике. «Отлично» по магическому метанию. Отчет магистра Каэла: «Студентка демонстрирует исключительные способности. Техника боя неакадемическая, но высокоэффективная. Происхождение навыков установить не удалось».

Отчет магистра Орландо: «Резерв студентки вырос втрое. Природа изменений неясна. Рекомендую наблюдение».

Я откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.

Болезнь, которая чуть не убила ее. А после произошло пробуждение таланта и силы. Как будто в теле слабой, болезненной девочки поселился кто-то другой.

Кто-то, кто знает мои приемы. Кто умеет обращаться с Вихрем. Кто напевает мелодию, которую слышали только я и Элиана. Я открыл глаза. Посмотрел на браслет. Он мерцал — тускло, но ровно.

— Кто ты, Селения Романдэ? — спросил я в пустоту.

Ответа не было.

На следующий день я выехал в Академию.

Официальная причина — проверка подготовки новобранцев, инспекция учебного процесса. Настоящая — разговор с человеком, который, возможно, знал больше других.

Магистр Орландо принял меня в своем кабинете — тесной комнате, заставленной книгами, артефактами и свитками. Старик выглядел именно так, как я помнил его по прошлым визитам: седая борода, выцветшие голубые глаза, спокойное, почти безмятежное выражение лица.

— Ваша светлость, — он поклонился. — Какая честь. Чем обязан?

— Селения Романдэ, — сказал я без предисловий. — Вы проводили ее диагностику после болезни.

Он не удивился. Будто ждал этого вопроса.

— Проводил, ваша светлость.

— И что вы увидели?

Он помолчал. Подошел к окну, посмотрел на серое небо.

— Я увидел то, что не мог объяснить, — сказал он наконец. — Ее резерв был пуст. Совершенно. Как у новорожденного. Но при этом она выпустила мощный магический импульс — черпая ману не из себя, а из окружающей среды. Это редкая способность. И очень опасная. И она появилась внезапно, после болезни, которая должна была убить ее.

— Вы знаете, почему это произошло?

Он повернулся ко мне. Выцветшие голубые глаза смотрели пристально, изучающе.

— Я не знаю, ваша светлость. У меня есть только догадки.

— Какие?

Он снова помолчал. Потом сказал:

— Иногда душа помнит то, что забыло тело.

У меня перехватило дыхание.

— Что это значит?

— Это значит, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова, — что бывают случаи, когда человек переживает нечто настолько сильное, что его душа меняется. Становится другой. Или… возвращается к тому, чем была когда-то.

— Вы говорите о перерождении? — спросил я. — О магии душ?

— Я не говорю ничего конкретного, ваша светлость, — он покачал головой. — Это только догадки. Старческие фантазии. Не более.

Я смотрел на него. Он знал больше, чем говорил. Я видел это по его глазам, по тому, как он избегал прямых ответов, как тщательно подбирал слова.

— Вы боитесь сказать мне правду, — сказал я.

— Я боюсь сказать то, в чем не уверен, — ответил он. — Правда — опасная вещь, ваша светлость. Иногда она разрушает больше, чем ложь.

Я встал. Подошел к двери. Остановился.

— Еще один вопрос, магистр.

— Слушаю.

— Вы знали мою жену? Элиану Де Жамбер?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Нет, ваша светлость. Но я слышал о ней. И, судя по тому, что слышал… она была необыкновенной женщиной.

Я кивнул и вышел.

Обратный путь в Опальные Земли занял два дня. Я ехал один, без сопровождения, и думал. Думал о том, что сказал Орландо. О душе, которая помнит то, что забыло тело. О браслете, который светится рядом с ней. О Вихре, который признал ее. О приемах, которых она не могла знать. О песне, которую она не могла слышать.

Слишком много совпадений. Слишком много для одного человека.

Я не верил в магию душ. Не верил в перерождение. Это были сказки для детей и утешение для тех, кто не мог смириться со смертью.

Но я также не верил в то, что Элиана могла предать меня. А я поверил. И убил ее. Может быть, я ошибался тогда. Может быть, ошибаюсь и сейчас.

Я вернулся в замок поздно ночью. Прошел в свой кабинет, запер дверь. Достал из ящика стола старый, потертый медальон — единственное, что осталось у меня от Элианы, кроме браслета. Внутри была миниатюра — ее портрет, написанный придворным художником за месяц до смерти.

Я смотрел на ее лицо. Изумрудные глаза, черные волосы, дерзкая улыбка. Она была прекрасна. Она была живой. Она была моей.

А потом я подумал о Селении. О ее голубых глазах, которые иногда, в определенном свете, казались почти зелеными. О ее движениях — плавных, уверенных, знакомых до боли. О том, как она смотрит на меня — не со страхом, не с подобострастием, а с чем-то другим. С чем-то, что я не мог понять.

С тем же, с чем когда-то смотрела Элиана.

Я захлопнул медальон. Убрал в ящик. Встал, подошел к окну.

Я пытался убедить себя, что это просто расследование. Что мной движет долг инквизитора — найти правду, разоблачить ложь, покарать виновных. Но в глубине души, там, где я прятал даже от самого себя то, что осталось от человека, которым я был когда-то, я знал, что это не так.

Дело было не в долге. Дело было в ней.

Я встал, подошел к окну. Ночь была темной, беззвездной — обычная ночь в Опальных Землях. Где-то там, в гостевом крыле, спала она. Или не спала — так же, как я.

Я вспомнил тренировку несколько дней назад. Я атаковал жестко, не щадя, проверяя ее пределы. Она уходила, блокировала, контратаковала и в какой-то момент я поймал ее. Захватил со спины, прижал к себе, блокируя оба клинка.

Она замерла. Я тоже.

Ее спина прижималась к моей груди. Я чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, сильно, как у загнанного зверя. Чувствовал жар ее тела даже сквозь одежду. Чувствовал запах — не духов, не мыла, а ее собственный, живой, теплый запах, от которого у меня помутилось в голове.

Она пахла летом. Свежей травой. Ветром над полем. Чем-то родным, забытым, невозможным.

Я должен был отпустить ее. Должен был оттолкнуть, сделать шаг назад, вернуться к бою. Но я не мог. Стоял, прижимая ее к себе, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Что-то, что я строил четыре года. Стена, которой я отгородился от всего мира, от всех чувств, от самой возможности снова чувствовать.

Она пошевелилась. Попыталась высвободиться. Ее бедра коснулись моих — случайно, едва заметно, но этого хватило, чтобы по моему телу пробежала дрожь.

— Отпустите, — сказала она. Голос был ровным, но я слышал, как он дрогнул. Чуть-чуть. Самую малость.

Я отпустил. Отступил. Отвернулся, чтобы она не видела моего лица.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Свободна.

Она ушла. А я остался стоять на плацу, глядя в серое небо и пытаясь понять, что со мной происходит.

Я хотел ее.

Не как солдата. Не как ценного бойца. Не как загадку, которую нужно разгадать. Как женщину. С той самой, первобытной, неконтролируемой жаждой, которую я не испытывал ни к кому после смерти Элианы.

Это было неправильно. Это было предательством. Элиана была моей женой, моей любовью, моей жизнью. Я убил ее, поверив лжи, и с тех пор поклялся себе, что никогда больше не позволю себе чувствовать. Ни к кому.

И вот — она. Селения, девчонка, которая появилась из ниоткуда. Которая знает мои приемы. Которая поет песню, которую слышали только мы двое. Которая смотрит на меня так, будто знает меня всю жизнь. Которая пахнет летом. И от одного ее запаха у меня кружится голова.

Я провел рукой по лицу. Пальцы дрожали. Браслет на запястье горел — ярко, тепло и требовательно. Он реагировал на нее. Всегда реагировал. С первого дня. И я не понимал, почему. А может, понимал. Может, просто боялся признаться себе.

Внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий фонарь. И под ним стояла Селения. Смотрела на мое окно. Я замер. Она не могла видеть меня — в кабинете было темно. Но она смотрела. А потом развернулась и пошла прочь, растворяясь в ночи.

Я смотрел ей вслед, пока ее силуэт не исчез за углом. Браслет на запястье горел.

— Кто ты? — прошептал я в темноту. — Кто ты, Селения Романдэ?

Ответа не было. Только ветер выл за окном, да браслет гудел, будто пытаясь что-то сказать.

Я не спал и эту ночь. Сидел в кресле, смотрел в темноту и думал. Орландо сказал: «Душа помнит то, что забыло тело». Если это правда… если есть хотя бы крошечная вероятность, что это правда…

Я не позволял себе додумать эту мысль. Боялся надеяться. Боялся снова ошибиться. Боялся, что если позволю себе поверить, а потом окажется, что это не так, я не переживу.

Но браслет горел. Вихрь признал ее. Она знала мои приемы. Она знала нашу песню. Я закрыл глаза.

— Элиана, — прошептал я. — Если это ты… дай мне знак. Пожалуйста.

Тишина была мне ответом.

Но где-то глубоко внутри, под слоями боли, вины и страха, что-то шевельнулось. Что-то, похожее на надежду.

Я не стал ее прогонять. Впервые за четыре года — не стал.