Глава 33

Я потеряла счет времени. В темнице не было окон, только ржавые прутья решетки да тусклый магический светильник в коридоре, который никогда не гасили. Я сидела на грубой деревянной скамье, единственной мебели в камере, если не считать гнилой соломы в углу и смотрела в стену напротив. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Этот звук сводил с ума. Или, может быть, я уже сходила с ума от неизвестности, от страха, от ожидания.

Тамир не приходил.

После того допроса в кабинете больше ни разу. Я не знала, что он думает. Поверил ли? Понял ли? Или решил, что я безумна, одержима, опасна? Я прокручивала в голове наш разговор снова и снова. Его бледное, потрясенное лицо с широко распахнутыми глазами. Его руку на моей щеке. Его голос: «Ты так похожа на неё». И мои слова: «Может быть, потому что я и есть она?» Я прикусила язык слишком поздно. Слова вырвались, и теперь я не знала, что они натворили.

Тяжелая дверь в конце коридора лязгнула. Я подняла голову и услышала звук размеренных, тяжелых и чужих шагов.

Пять мужских фигур в серых плащах с капюшонами вошли в коридор и остановились перед решеткой моей камеры. Серебряные маски блестели в тусклом свете — безликие, пустые, жуткие. На груди у каждого сверкал знак Инквизиции: меч и весы. За их спинами стояли Тамир и Корвин.

Высший Совет инквизиторов.

Внутри у меня все оборвалось. Первая мысль – это он позвал их. Тамир сдал меня Инквизиции. После всего, после моего признания, после того, как я почти открылась ему, он решил избавиться от проблемы чужими руками. Ярость вспыхнула во мне — горячая, обжигающая. А за яростью пришла боль — глухая, тупая и разъедающая изнутри.

А потом я посмотрела на Тамира.

Он стоял за спинами инквизиторов, и его лицо было бледным как мел. Серые глаза смотрели на меня, и в них была не жестокость, не торжество, а мука. Глубокая, настоящая, невыносимая мука. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Браслет на левом запястье пылал изумрудным светом.

Нет, он не мог их позвать. Тамир не стал бы прятаться за чужими спинами. Если бы он решил, что я виновна, он убил бы меня сам. Своими руками. Как и в прошлый раз. Тогда кто?

Тот, что стоял впереди, не снял маску. Сквозь прорези маски на меня смотрели холодным и безжалостным взглядом. Тем взглядом, который не содержал в себе ни тепла, ни жалости.

— Селения Романдэ, — произнес он. Голос сухой, как шорох пергамента. — Я инквизитор Морвус. Вы обвиняетесь в одержимости, колдовстве и подчинении воли герцога Опальных Земель.

— Кто выдвинул обвинение? — спросила я.

— Источник послания засекречен, — ответил он. — Вам это знать не обязательно.

Он сделал знак своим людям. Один из них отпер решетку. Прежде чем войти, второй инквизитор поднял руку, и по прутьям пробежала волна магического барьера, отрезая камеру от внешнего мира. Подавитель. Он не трогал артефакты инквизиторов, блокируя только мою магию.

Они вошли втроем. Двое остались снаружи, рядом с Тамиром и Корвином. Один из вошедших поставил передо мной небольшой складной столик, на который выложил артефакты — Камень Истины, Зеркало Душ, магические кристаллы. Второй держал в руках тонкий серебряный обруч — Обруч Боли.

— Сядьте, — приказал Морвус.

Я опустилась на скамью. Инквизитор подошел ко мне, надел обруч на голову. Холодный металл сжал виски. Я почувствовала легкое покалывание, будто сотни крошечных иголочек впились в кожу.

— Обруч Боли, — произнес Морвус, — реагирует на сопротивление допросу. Если вы будете уклоняться от ответа, лгать или пытаться скрыть правду, вы почувствуете боль. Чем сильнее внутреннее напряжение, тем сильнее боль. Артефакт не определяет, лжете вы или нет. Он определяет только то, насколько вы напряжены. Но я, — он чуть наклонил голову, — умею отличать страх допроса от напряжения лжеца по другим признакам. Поэтому советую говорить правду.

Я смотрела на него и молчала.

— Начнем с простого. Ваше имя.

— Селения Романдэ.

Покалывание осталось прежним. Я не напрягалась — это была правда с точки зрения этого тела.

— Ваше происхождение.

— Дочь обедневших дворян с юга.

Без изменений.

Вопросы сыпались один за другим, о детстве, о болезни, об Академии. Я отвечала ровно, спокойно, насколько это было возможно с магическим обручем на голове и ледяными глазами Морвуса передо мной. Покалывание оставалось терпимым.

Краем глаза я видела Тамира. Он стоял у решетки, вцепившись в прутья так, что побелели пальцы. Корвин держал в руке небольшой амулет. Его лицо было мрачным.

А потом Морвус спросил:

— Вы знали покойную герцогиню Элиану Де Жамбер?

Внутри все сжалось. Я почувствовала, как напряглись плечи, как участился пульс. Обруч потеплел. Покалывание усилилось — иголочки стали горячее.

— Нет, — сказала я.

Морвус наклонил голову, изучая меня.

— Вы напряжены. Артефакт чувствует это. Почему?

— Я никогда не встречала герцогиню лично. Я слышала о ней. Как и все. Но сам вопрос… он пугает. Меня обвиняют в одержимости. Связывают с мертвой женщиной. Любой напрягся бы.

Я не стала сдерживать страх — позволила ему просочиться в голос. Обруч чуть ослабил давление. Покалывание вернулось к прежнему уровню.

Морвус помолчал. Его ледяные глаза внимательно всматривались в мое лицо.

— Допустим, — сказал он наконец. — Следующий вопрос. Почему браслет герцога, связанный с покойной герцогиней, светится рядом с вами?

Я снова напряглась. Потому что правдивый ответ — «потому что я и есть она» — был невозможен. А убедительной лжи у меня не было.

— Я не знаю, — сказала я.

Обруч вспыхнул болью. Острой, пронзительной, будто раскаленные иглы вонзились в виски одновременно. Я не смогла сдержаться и вскрикнула, от неожиданной боли. Тело дернулось, руки в кандалах сжались в кулаки. Я не солгала — я действительно не знала, почему браслет светится. Но Обруч уловил не ложь. Он уловил страх. А страх для него — то же самое.

Тамир рванулся к решетке.

— Она не лжет! — прорычал он. — Обруч реагирует на страх, а не на ложь!

— Герцог Де Жамбер, — ледяным тоном произнес Морвус. — Вы отстранены от расследования. Ваше присутствие здесь — дань уважения вашему статусу. Если вы вмешаетесь еще раз, я буду вынужден удалить вас из камеры. И принять меры.

Тамир замер. Его лицо исказилось ярость. Корвин сжал его плечо, что-то прошептал на ухо. Тамир тяжело, надрывно выдохнул. Отступил на шаг. Но его взгляд не отрывался от меня. И браслет продолжал пылать.

Морвус повернулся ко мне.

— Продолжим. Вы напряглись при этом вопросе. Почему?

— Потому что я боюсь, — выдавила я. — Меня допрашивает Инквизиция. Меня обвиняют в том, чего я не делала. Любой боялся бы. А вопрос о браслете… я действительно не знаю ответа. И это пугает еще сильнее.

Я говорила правду. Во всяком случае, ту часть правды, которую могла сказать. Боль отступила. Осталось только терпимое покалывание.

Морвус смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я чувствовала, как он сканирует мое лицо — пульс на виске, расширение зрачков, ритм дыхания. Искал признаки лжи. Не находил.

— Вы очень хорошо контролируете себя, — сказал он наконец. — Для обычной девушки. Это подозрительно.

— Меня тренировали. В Академии на боевом факультете.

Он не ответил. Задал следующий вопрос о Вихре. Почему конь, который четыре года никого не подпускал, признал меня. Я отвечала осторожно, балансируя на грани. Говорила правду о том, что чувствовала, когда впервые увидела его. О том, как он подошел ко мне в лесу. О том, как я ухаживала за ним. Обруч молчал.

Потом он спросил о песне. О той мелодии, которую я напевала в общем зале.

— Где вы ее слышали?

Я напряглась снова.

— Не помню, — сказала я. — Где-то в детстве. Может, мать пела.

Обруч потеплел. Покалывание усилилось. Я стиснула зубы. Откуда он узнал о песне? Неужели и тогда Илиада подслушивала.

— Вы напряжены, — повторил Морвус. — Почему?

— Потому что я пытаюсь вспомнить, — выдавила я. — И не могу. Это… расстраивает.

Боль отступила не сразу, еще несколько мгновений пульсировала в висках, готовая вспыхнуть снова.

— Достаточно, — раздался голос Тамира.

Он снова шагнул к решетке. На этот раз Корвин не удерживал его, старый маг смотрел на меня с тревогой.

— Достаточно на сегодня, — повторил Тамир. — Вы видите, что она истощена. Продолжите завтра.

Морвус помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

Он сделал знак своим людям. С меня сняли обруч. Боль ушла не сразу, еще несколько мгновений отдавалась в висках и звенела в ушах. Инквизиторы собрали артефакты, сняли барьер с решетки и вышли в коридор.

Морвус задержался у выхода.

— Герцог Де Жамбер, — сказал он. — Я рассчитываю на ваше содействие. А не на препятствование.

И ушел. Его люди последовали за ним. Их шаги стихли в конце коридора, хлопнула тяжелая дверь.

В темнице остались только я, Тамир и Корвин. Тишина длилась вечность.

— Это не я, — сказал Тамир.

Его голос прозвучал глухо, надтреснуто. Он стоял у решетки, вцепившись в прутья, и смотрел на меня. Браслет на его запястье все еще горел.

— Я не вызывал их. Клянусь. Я не знаю, кто отправил послание в Инквизицию. Но это был не я.

Я смотрела на него. На его бледное лицо, на серые глаза, полные муки, на браслет.

Мои подозрения подтвердились. Скорее всего это сделала Илиада. Конечно, кто еще? Только она имела доступ к замку, к секретам, к связям. Достаточно золота и анонимного письма — Инквизиция всегда рада «ценному доносу». Только она хотела уничтожить меня настолько, чтобы призвать их.

— Илдиана, — прошептала я.

Тамир замер. Его лицо стало еще бледнее.

— Моя сестра?

— Она приходила сюда. Пару дней назад. Сказала, что я проиграла. Она знала, что они придут.

Он молчал. В его серых глазах вера, которая держалась годами, начинала разрушаться. Я видела, как он борется с собой, между любовью к сестре и пониманием, которое, я надеюсь, просачивалось в его разум.

— Илдиана не могла, — сказал он. Но в его голосе не было уверенности. Только боль.

— Она ненавидит меня, — сказала я. — Не знаю, почему. Но она хочет моей смерти.

Он долго смотрел на меня. Потом опустил голову.

— Я разберусь, — сказал он глухо. — Обещаю.

Он развернулся и пошел прочь. Его шаги звучали тяжело, будто он нес на плечах невыносимый груз. Корвин задержался у решетки. Его выцветшие голубые глаза смотрели на меня с тревогой и пониманием.

— Держись, девочка, — сказал он тихо. — Мы что-нибудь придумаем.

— Он не верит, — прошептала я. — Про Илдиану.

— Ему трудно, — ответил Корвин. — Она была рядом всю его жизнь. Но он разберется.

Он кивнул мне и ушел. Его шаги стихли в конце коридора. Дверь закрылась.

Я осталась одна. В темноте. В холоде. Но теперь я знала, что он не предавал. Не в этот раз. Он был здесь. Пытался вмешаться. И это давало надежду — крошечную, хрупкую, почти невесомую. Но надежду.

Я легла на скамью, поджала колени к груди. Закрыла глаза.