Глава 14. Ультиматум

Егор

Утром я быстро принял душ, позавтракал яичницей, и Серый, не дожидаясь разрешения, перехватил контроль.

Его она точно простила. В голосе, когда она вышла на крыльцо, больше не было той звенящей сухости. Она сама позвала его и начала гладить за ухом.

От её прикосновений мне внутри стало так хорошо, так спокойно. А она даже не подозревала. Не чувствовала ничего… Просто чесала «пса».

Потом она вздохнула и начала вдалбливать в его тупую волчью голову то, что у меня никак не выходило. — Может, ты всё-таки выпустишь Егора? А сам поможешь адаптироваться Луне? Её нужно учить жить в лесу. Охотиться. Егор не сможет этому научить.

Ой, как он не хотел. Боялся и злился.

Тащил ей зайца, когда она упоминала про еду. Дурень. Но посыл у него правильный. У неё есть я. Она не должна была переживать ни о чём — ни о деньгах, ни о еде.

А потом Катя выдала то, от чего кровь застыла в венах.

— Не хочешь, значит? — прищурилась, взгляд такой хитрый. — Как знаешь… — встала. — Позвоню сегодня Матвею. Мне нужно с ним поговорить. Попрошусь к нему в стаю ненадолго, глядишь, там кто-нибудь из волков найдётся, кто её всему научит.

Я внутри просто замер. А Волк вообще взбеленился. В стаю?! К Альфе?! Чтобы его пара уехала к чужим волкам?!

Ага. Щас. Аж два раза она туда поедет.

— Выпусти меня, — мысленно рычал я, пытаясь продавить его упрямство. — Не видишь, она уже ультиматумы ставит!

Он зарычал в ответ, скаля клыки в нашем внутреннем пространстве.

— Она права, ты идиот упрямый, — давил я, используя весь свой вековой авторитет. — Ты должен быть с Луной. Как бы ты ни сопротивлялся, тебе придётся рано или поздно. Иначе она реально найдёт себе другого волка. За ней дело не постоит.

Мне казалось, если бы мы сейчас были в одном физическом пространстве, он бы меня разорвал. На мелкие кусочки.

Катя ушла в дом, а я продолжал давить на его психику. Волк сопротивлялся ещё несколько минут, потом сдался и поплёлся к нам в дом, демонстративно опустив хвост. Выпустил меня. Я быстро накинул одежду, игнорируя то, что футболка была наизнанку, и пошёл. Нам нужно было поговорить. Очень.

Она услышала мои шаги. Вышла навстречу. Стояла на ступеньках, скрестив руки на груди. Смотрела на меня внимательно.

А у меня всё вылетело из головы. Вместо «прости» и «я дурак» вылетело: — Ты же не серьёзно это сказала?

Чёрт. Я действительно начал разговор с наезда? Сто тридцать лет прожил, а вести себя как подросток так и не научился.

Ей явно тоже не нравился мой посыл. Она ещё плотнее закрылась, подбородок вздёрнут.

— Ты о чём? — спросила, выгибая бровь дугой.

— Катюш…

— Без «Катюш», Егор. Что я не серьёзно? Что я хочу попроситься к Матвею? Так я на полном серьёзе это сказала. У меня проблема. Большая. Я умирать вообще-то собиралась, всё продала, приехала в эту глушь, а больше не умираю… И что мне теперь делать?

— Это же не проблема, это хорошо, Катюш…

— Да, но я не понимаю, как дальше жить. Там стая, сообщество, целый посёлок. Возможно, я там пригожусь. Я бухгалтер. Я могу работать там… наверное.

Вот как было ей объяснить, если она не чувствовала этой связи?

— А я? — я сделал шаг вперёд. — А Серый? Бросишь нас тут? Ты понимаешь, что он умрёт без тебя? Я… я, может, и выживу, связь не сформировалась, а он точно нет. Он второй раз твою потерю просто не переживёт. В прошлый раз он искал тебя двадцать пять лет, потому что потерял. Теперь будет знать, что ты сама так решила. Бросила его.

Говорил как есть. Как чувствовал. Пусть звучит как манипуляция. Пусть это нечестно по отношению к ней. Но я не отпущу её.

В её запахе вспыхнули нотки страха и растерянности.

— Я его не брошу, — тихо сказала она. Вся бравада куда-то испарилась, плечи опустились.

Привязалась. Любит его, как пса, но любит. А должна любить по-другому. И его, и меня…

— За деньги не переживай, — сказал я мягче. — У меня много. Хватит и тебе, и мне. На всю жизнь хватит.

— Но… это твои… я не могу так…

— Катюш, ты вроде умная. Тебе же Альфа всё рассказывал. Ты моя луна. Моя жизнь. Мой смысл. Мне без тебя ничего не надо. Вообще ничего, понимаешь?

— Нет, не понимаю…

— Я не знаю, как тебе объяснить… Это инстинкт. Он врождённый. Его нельзя игнорировать или изменить. Он есть, и всё. Оборотень за свою пару жизнь отдаст, просто не раздумывая. А деньги… это просто бумажки.

— Но у меня его нет… этого… инстинкта.

Я посмотрел на неё. На её искреннее, немного растерянное лицо.

— Ты просто особенная. Не такая, как все. Я буду очень стараться. Я всё для тебя сделаю. Ты привыкнешь… и ко мне тоже. И может… может полюбишь. Как человека.

Я так хотел, чтобы она почувствовала хотя бы часть того, что чувствовал я. Хоть малую толику этого жара в груди.

А Катя смутилась. Боже, я помнил этот её запах. Он стал сладким, как цветущая ночная фиалка. И щёки… Щёки у неё розовели. Она молчала, отводя взгляд.

— Катюш, со мной не надо молчать, просто говори, — просил я. — Я очень плох в этих… в отношениях. Мне либо прямо нужно говорить, либо я никогда не догадаюсь, что у тебя на уме. Почему злишься… почему дверьми хлопаешь… И это больно — видеть свою пару в таком состоянии и не понимать…

Она стояла, мялась на месте. А я не знал, что ей ещё сказать. Как объяснить, что я без неё задыхаюсь?

— Я хочу на речку, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Не просто ноги помочить, а искупаться… Но одна боюсь. Пойдём вместе?

— Пойдём, — согласился я, даже не думая. Я с ней хоть на край света, хоть на дно этой речки, хоть куда.

— Тогда я быстро переоденусь. — Она развернулась и быстро забежала в дом.

Вышла через пару минут с пакетом.

— Там что? — поинтересовался я.

— Плед, полотенце и фрукты, перекусить.

Забрал пакет. Пошли в сторону реки. Первый раз я шёл туда с ней как человек. Не как волк.

— Расскажи о себе, — попросила она, когда мы вышли на тропинку. — Матвей сказал, что ты старше его. А он, мягко говоря, не молод по человеческим меркам.

Рассказал. Основное. Без деталей, без крови и окопов прошлых войн. Она слушала внимательно, изредка кивая.

На берегу Катя достала из пакета плед, постелила на траве. Рядом положила полотенце и контейнер с фруктами.

— Эмм… отвернись, — попросила меня.

Послушался, как выдрессированный пёс. Повернулся спиной, глядя на верхушки сосен.

Слышал, как шуршал её сарафан, как мягко упала ткань на плед. Слышал её лёгкие шаги. Она шла к воде.

Развернулся.

Катя стояла на берегу, спиной ко мне. Уже в воде по колено. На ней был купальник. Чёрный, раздельный, самый обычный. Но главное было не в нём. Главное — она.

Красивая.

Она собрала волосы в высокий пучок, завязывая их резинкой, и шагнула глубже. Лопатки чуть торчали, было видно каждый позвонок на бледной спине. Она ещё не оправилась от болезни. Но для меня она всё равно была самой красивой на свете.

Скинул футболку, пошёл за ней. Прямо в шортах. Сравнялся с ней. Протянул руку. Она схватилась. По коже, там, где соприкасались, пробежал лёгкий разряд. Не статика. Связь. Пусть она не чувствовала, но она была.

Зашли уже достаточно далеко, вода доходила мне до уровня живота. И тут она резко отскочила в мою сторону, вскрикнув: — Ой! Ой-ой…

Обхватил её за плечо, чувствуя, как она вся вздрогнула: — Что? Катюш, что?

— Я на что-то колючее наступила, больно…

Подхватил её на руки, развернулся, понёс на берег.

— Куда? Я тяжёлая… Поставь меня… — возмутилась она, пытаясь упереться руками мне в плечи.

Не выдержал, фыркнул.

— Насмешила. Тяжёлая. И своя ноша не тяжела.

— Что?

— Ничего, Катюш, ты как пушинка. Сиди уже и не дёргайся.

Она вся напряглась. Мышцы — вернее, то, что от них осталось — натянулись как канаты. Вцепилась в мою шею мёртвой хваткой. И почти не дышала. Но запаха страха не было. Тогда почему так напряглась? Стеснялась?

На берегу усадил её на плед. Она тут же потянула полотенце, обмоталась им. Стеснялась своего тела или меня? Хрен поймёшь этих людей, а особенно — свою пару.

Взял её ступню. Там был порез. Неглубокий, но кровь шла, капая на песок. На ракушку наступила.

И тут я совершил ошибку. Я слишком сильно вдохнул.

Запах меди. Запах её крови.

Волк, почуяв кровь своей пары, снёс все барьеры. Секунда — и я уже был не человек.

— Ой… — только и услышал я от Кати.

А этот дурень уже уткнулся мордой в её ступню и жадно облизывал пятку, зализывая рану.

Катя начала дёргаться. Она не понимала, что он ей рану лечил.

— Серый, хватит… — она завалилась на спину, пыталась убрать ногу. — Серенький, щекотно, прекрати! — смеялась она и дёргалась, пытаясь увернуться от него.

Этот дурень не понимал её возмущений. Он видел кровь. Он должен был устранить угрозу. Язык шершавый, горячий, он старался достать до пореза.

Но в какой-то момент нога исчезла.

Воздух стал другим. Мелькнула ослепительная белая шерсть. И напротив, на песке, вскочила Луна.

Шерсть на загривке стояла дыбом, уши прижаты, губы оттянуты, обнажая белые клыки. Она скалилась и рычала.

Рычала на меня.