ГЛАВА 2. БЕЖАТЬ ПРОЧЬ

Аня

Не могу пошевелиться, будто парализовало.

Звук приближающихся шагов. Тень Ника заслоняет свет, льющийся в комнату. Он заглядывает, чтобы проверить, где я.

Наверное, заметил, что моих домашних тапочек нет. Зато сапоги ещё стоят.

— О, Анют, а ты чего в темноте сидишь? — удивляется Никита и щёлкает выключателем.

Свет резко бьёт в глаза, ослепляя. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Надо. Надо сказать. Найти в себе силы. Просто открыть рот и…

Вместо нормальных слов из моей груди вырывается судорожный всхлип.

— Аня? — снова зовёт Никита. — Ты там плачешь, что ли? Что случилось?

Парень за несколько размашистых шагов пересекает пространство. Чувствую, как пружинит диван, когда Ник садится рядом. Он осторожно дотрагивается до моего плеча.

— Прости, Ник. Я перед тобой очень виновата, — говорю глухим, надтреснутым голосом.

— Не пугай меня так, а то раньше времени поседею, — выдыхает он и придвигается ближе, чтобы обнять. — Ну, чего ты?

Позволяю себе последнюю слабость и крепко обхватываю его.

Наверняка больше такой возможности не будет.

— Прости, — шепчу, уткнувшись в его плечо.

Рубашка пахнет одеколоном и телом Ника. Делаю резкий вдох и выпрямляюсь.

Никита не отпускает. С тревогой смотрит в лицо. Тяну руку за злосчастным конвертом. Желание сжечь содержимое гораздо сильнее смелости признать правду.

— Помнишь, мы обсуждали, сколько хотим детей? Так вот… их у нас не будет. Из-за меня, — с трудом выдавливаю из себя слова.

Ощущаю, как бездна из конверта затягивает сознание глубже.

Всё ещё не могу посмотреть в сторону Ника. Прожигаю воображаемую точку перед собой пустым взглядом.

Не глядя, передаю результаты обследования парню. Он молчит.

Слышу шелест бумаги. Снова тишина. Наверное, читает.

Украдкой бросаю короткие взгляды. Наблюдаю.

Брови Ника нахмурены. Взгляд бегло скользит по строчкам. По мере того, как он вчитывается, красиво очерченные губы сжимаются плотнее. Плечи опускаются.

Этот образ прочно оседает в голове.

Жалость к себе моментально рушится. Её место занимает решимость.

Когда Никита дочитывает и смотрит на меня, в сердце будто иглы впиваются.

— Анют, но это же лечится? — тянет он неуверенно, а в глазах ещё теплится надежда.

— Возможно, но врач пока не даёт гарантий. Сказали, что нужны дополнительные обследования и наблюдение. Лечение и восстановление может затянуться на месяцы… или годы. Поэтому я… — делаю ещё один судорожный вдох перед тем, как договорить, — … ухожу.

Слово звучит слишком резко, будто внезапная пощёчина без повода. Понимаю, что своими словами причинила ему ещё больше боли. Тишина обрушивается на нас. Вижу, как надежда в его глазах медленно гаснет, сменяясь осознанием.

— Нет, — обрубает Ник жёстко, разворачивая к себе, — ты не можешь. Да и не хочешь.

В его голосе столько уверенности, что мне впору занимать. Ник прав. Я не хотела от него уходить. Совсем. Просто должна была это сделать.

— Посмотри на меня, — требует он.

Подчиняюсь. Никита обхватывает моё лицо тёплыми ладонями. Прикрываю веки, чтобы спрятать подступающие слёзы.

— Послушай, ты не можешь уйти от меня из-за какой-то бумажки. Всё ведь решаемо. Значит, мы справимся. Вместе, — ласково уговаривает он.

Мне хотелось прижаться к нему. Спрятаться в надёжных объятиях и просто поверить словам, но…

Вместо этого мягко убираю его руки от своего лица. Всё же поднимаю взгляд.

Ник отшатывается, будто его статическим электричеством приложило.

— Нет, ты не можешь, — повторяет он упрямо. — Из-за вот этой треклятой бумажки, Ань?! Ты серьёзно?!

— Возможно, это вылечится. Возможно, я смогу забеременеть. Возможно, выносить ребёнка и родить тоже удастся. Однако, этих «возможно» слишком много, чтобы поступать с тобой так: заставлять мучиться бесконечным ожиданием чуда, а в конце отбирать последнюю надежду, — говорю твёрдо. — У тебя будут дети. Обязательно. Просто не со мной.

Встаю и разворачиваюсь, чтобы уйти. Ноги почти не держат.

Каждый вдох даётся с трудом, потому что пытаюсь сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Никита тоже поднимается и резким движением обхватывает меня, чтобы удержать. Прижимает крепко, вышибая последний воздух из лёгких. Кажется, даже моё сердце в этот момент замирает.

— Ты сошла с ума, раз говоришь такое, — хрипло шепчет он в мои волосы.

Дыхание щекочет шею. Такое тёплое, привычное. То самое, от которого мурашки пробегают по телу. Всегда так реагирую. Этот раз не стал исключением.

Ноги почти подкосились, но я упрямо пыталась освободиться, чтобы сбежать.

— Зачем мне дети от другой женщины, если мы любим друг друга? Сейчас ты в шоке, поэтому можешь натворить глупостей. Я не позволю. Просто останься. Давай ляжем спать, а утром ещё раз поговорим, — продолжает настаивать он, осыпая шею лёгкими, нежными поцелуями.

Теперь задыхаюсь. Ловлю ртом воздух и пытаюсь хоть что-то сказать.

— Пусти, — молю его, глотая обжигающие слёзы. — Пожалуйста.

Хватка немного ослабевает, но не исчезает совсем. Мы всё ещё тесно прижаты друг к другу.

— Если отпущу, то уйдёшь. Я этого не хочу. И ты — тоже. Эмоции мешают нормально думать. Потерпи немного и всё пройдёт, — уговаривает Ник.

— А я не хочу, чтобы ты ждал невозможного! Детей сейчас быть не может — это факт. Появятся ли они позже — вопрос. Да, мы любим друг друга. Оба хотели создать семью. Именно поэтому я ухожу, чтобы дать тебе возможность стать отцом. Понимаешь? — сбивчиво бормочу дрожащим голосом.

— Нет, не понимаю. Почему ты решила разрушить то, что мы выстраивали четыре года за один вечер, Аня? Я ведь тоже человек. Мне больно слышать твои слова. Ты отказываешься от нас так просто, даже толком не поборовшись? — звучит уже с раздражением и обидой где-то возле уха.

— Надеюсь, однажды поймёшь. А сейчас — отпусти, — приказываю ему, собирая последние крупицы сил.

Никита ругается, но руки убирает. Делаю глубокий вдох и бегу к двери.

Пока надеваю сапоги и куртку, он молча наблюдает, замерев в дверном проёме комнаты. Руки скрестил на груди.

— Поверить не могу, что ты так поступаешь, — качает Ник головой в неверии. — Вместо того чтобы довериться и пройти через всё вместе, оттолкнула, будто мы чужие друг другу люди.

— Теперь так и есть. Прости, если сможешь. Будь счастлив, — желаю напоследок и вытираю мокрые от слёз щёки.

На негнущихся ногах переступаю порог квартиры. Захлопываю дверь, оставляя за ней самого замечательного и желанного мужчину в своей жизни.

Срываюсь с места и забегаю в лифт. Когда его створки почти закрываются, слышу крик Никиты. В нём столько боли, отчаяния и злости:

— Аня! Чтоб тебя! Ну куда ты на ночь глядя?!

Не знаю, милый. Не знаю. Самое главное — оказаться подальше от тебя, чтобы не было соблазна вернуться.

Створки лифта снова разъезжаются, но на первом этаже. Слух улавливает топот спускающегося человека.

Через несколько мгновений Никита снова стоит передо мной. Тяжело дышит. Лоб покрыт испариной. Прожигает гневным взглядом голубых глаз. Пытаюсь обойти, но он останавливает.

— Куда ты собралась?

По подъезду разносится гулкое эхо от его голоса.

— Домой, — шепчу онемевшими губами.

— Твой дом — здесь, — звучит непреклонно.

Он явно хочет загнать меня обратно в квартиру. Запереть и не выпускать, пока не одумаюсь.

— Нет, ты не понял. Я ухожу. Насовсем. От тебя. И уезжаю. Из Москвы. Обратно в Саратов, — чеканю каждое слово.

Наши взгляды скрещиваются в непримиримой дуэли. Здесь не будет победителей. Только проигравшие.

— Аня?! — в глазах Никиты появляются ужас и паника. Отчасти они передаются мне. — Только не говори, что вместе со мной бросаешь ещё и работу?! А как же твои песни? Как же клип, который должен выйти на следующей неделе?

— Знаешь, это теперь не важно. Я устала бежать этот марафон и схожу с дистанции. Всё в жизни заменимо. Песни, написанные мной или для меня, споёт кто-то другой. Рядом с тобой тоже появится другая женщина, а со мной будет стоять рядом другой мужчина, — произношу холодно и отстранённо, хотя на самом деле сердце после этих слов адски саднит, будто в землю его втоптала.

Кажется, Никита что-то понимает. Возможно, читает по моим глазам или выражению лица. Отходит в сторону, чтобы пропустить.

— Ты вернёшься. Я буду ждать. Не певицу Анну, которую обожают поклонники, а свою Анечку. Пообещай, что вернёшься ко мне, — тихо просит он.

— Прости, — говорю ещё раз, и бегу прочь.