Глава 21

Максим

Когда я планировал забрать Милу у матери, я даже предположить не мог, что с ней будет так трудно. Она у меня в квартире провела две ночи. И, кажется, ни на минуту не сомкнула глаз, всё время плакала. То затихала и только всхлипывала, то начинала рыдать сильнее.

Я знал, что маленькие дети иногда плачут по ночам, но Миле было почти 5 — в этом возрасте дети уже должны спать нормально. На контакт со мной она почти не шла. Я решил, что, возможно, у неё что-то болело. Вызвал на всякий случай врача. Тот предположил, что её слёзы — результат стресса из-за того, что она очень скучала по матери.

Для него, няни и всех остальных мама Милы на время уехала, а я вынужден был взять её к себе. Кажется, даже я сам пока подсознательно не допускал мысли, что она теперь будет жить со мной всегда. Но и отдавать её Ане я не собирался.

Врач назначил Миле успокоительное, но Полина сказала, что девочка отказывалась есть, пить сироп и выплёвывала таблетки. Похоже, она решила свести меня с ума. Из милой, спокойной и послушной малышки она неожиданно превратилась во вредную капризную девчонку.

Я уже начинал сомневаться в правильности своего решения. Стоила ли моя месть таких нервов для меня и моей дочери? Я ни на мгновение не забывал, что Мила — её дочь. Но ведь она была ещё и моей дочерью! И осознание этого взрывало мой мозг. Я ненавидел всё, что было связано с этой сукой, но как мне быть с моей дочерью? Это был какой-то злой рок. Как получилось так, что ребёнка мне родила не одна из многочисленных девок, а та единственная, которую я когда-то безумно любил и теперь так же сильно ненавидел?

Ещё с утра позвонил Дима. Сказал, что Анна Петровна заболела и продлёнки не будет. Я отправил за ним в обеденный перерыв Ксению. И куда дальше? К Полине? Или ко мне на работу? Я тут и так зашивался, а Полина там сходила с ума от Милы. Она мне утром уже пригрозила увольнением, если Мила не успокоится. Это был какой-то сумасшедший дом, не иначе.

Отправил Диму домой, попросил помогать Полине. Но мальчик тоже был себе на уме. Нельзя было исключать, что они с Аней плели какой-то заговор против меня. Кажется, я превращался в параноика. И во всём виновата была эта грязная шлюха!

Отношения с Димой у нас были странные. Мы то сближались, то отдалялись. Мне катастрофически не хватало на него времени. Дима жил как бы сам по себе. Периодически я давал себе очередное слово проводить с ним больше времени. И тогда мы по выходным совершали вылазки в разные интересные для мальчика места или просто гуляли. Но надолго меня не хватало, на работе случался какой-то очередной аврал, и мы виделись с ним лишь по утрам, пока я вёз его в школу. Он так и не решился называть меня папой, хотя вопрос моего статуса для него мы, казалось бы, давно решили.

Мне показалось, что Дима был недоволен переездом к нам Милы. То ли он ревновал меня к сестре, опасаясь, что я теперь вообще не буду уделять ему времени, то ли жалел свою учительницу и саму Милу. У меня раскалывалась голова из-за бессонных ночей и её плача, на работе проблемы наваливались одна за другой, так что мне некогда было рефлексировать по поводу сына. Но мысль, что дети ополчились против меня и играют на поле моего врага, мне совсем не нравилась.

Спустя два дня после моего окончательного триумфа эйфория от победы начала утихать. Мозг включился и начал функционировать в привычном режиме, анализируя поступавшую к нему информацию.

Пока ехал с работы домой, прокручивал в голове Анину речь на суде. Вспомнил, что так и не посмотрел те копии, которые она принесла в суд. Пришёл к тому, что цельная картина всех тех событий у меня в голове никак не складывалась. Нет, я уже понял, почему она обвинила меня в изнасиловании. Очень нелегко было себе признаться, но и вправду я тогда повёл себя с ней как животное. И в её глазах я выглядел именно так.

Но я-то не знал ничего ни про какие её разрывы и швы! Она не посчитала нужным мне об этом сообщить. Надеялась скрыть? Конечно, я должен был спросить, почему ей было “нельзя”. Но я настолько однозначно решил, что дело в месячных, что даже мысли о чём-то другом допустить не мог. Так что она сама виновата, что не сказала мне о своих швах. Интересно, если бы сказала, то я бы остановился?

Для того, чтобы понять, насколько серьёзную травму я ей нанёс, мне нужно было разобраться, что там у неё получилось с Глебом. А это была тема, которую я бы не хотел касаться никогда и никак. С одной стороны, я хорошо помнил то видео. Кадры, снятые вблизи, как он двигался в ней, меня буквально преследовали все эти годы. С другой, меня шокировала информация, что он ей там что-то порвал настолько, что пришлось зашивать. Помнится, она мне сказала тогда на кухне, что у неё были повреждения, характерные для насилия. И опять я возвращался к видео, на котором всё было добровольно. Но если добровольно, то откуда такие повреждения?

Глеб был ловеласом, девки постоянно вешались на него, и я никогда не слышал, чтобы какая-то из них жаловалась на его жестокость. Может быть, не было никаких повреждений, а речь шла о пластике, чтобы восстановить девственность? Но тогда я должен был бы почувствовать момент разрыва. А его не было. Да и где бы она деньги взяла на это? Мозг закипал.

Мне было очевидно одно: моё изначальное представление о том, что тогда произошло в общежитии, сильно отличалось от её восприятия ситуации. Я должен был признать — я поступил, как минимум, очень некрасиво. И что бы я ни говорил в своё оправдание, я слышал, как она просила меня не трахать её. Но я не послушал. И понимание этого мне не нравилось, оно сильно мешало наслаждаться своей победой.

Только меняло ли это что-то в моих планах? Пожалуй, нет. То, что тогда сделал ей я, стало следствием её предательства, никак не умаляло её вины и не освобождало теперь от наказания. Но всё равно в душе поселился какой-то противный червячок беспокойства. В своих глазах я уже не выглядел таким оскорблённым героем-мстителем — и это было неприятно.

Приехав домой, я застал Милу, спящую у Димы на руках. Мальчик сидел, как вкопанный, боясь пошевелиться, а малышка спала, беспокойно всхлипывая.

— Максим Андреевич, Дима просто волшебник. Она сегодня снова целый день орала. А он меня выгнал из комнаты, поговорил с ней — и она успокоилась и уснула. Я могу быть свободна? Устала я за эти два дня. Надеюсь, в выходные я вам не понадоблюсь?

— Я пока не знаю. Если что, я наберу вас. Сейчас вы можете идти. Спасибо вам большое и до свидания.

Кое-как нам удалось переложить Милу на кровать. Она завозилась, но не проснулась.

— Спасибо, сынок, ты сегодня — герой дня.

Дима помолчал, а потом вдруг сказал:

— Мне кажется, тебе нужно вернуть Милу Анне Петровне.

— Почему это? Она и моя дочь, я хочу, чтобы она жила со мной. И суд тоже решил, что со мной ей будет лучше. Да и тебе с сестрой будет веселее.

— С тобой ей плохо, ты же сам это видишь.

— Ничего, она привыкнет.

— Зачем тебе она? Ты же всё равно в будние дни почти не бываешь дома. А по выходным мы могли бы, как раньше, все вместе гулять. Знаешь, у некоторых моих одноклассников папы живут отдельно. Но дети все живут с мамами, и папы берут их к себе на выходные. И все довольны.

— Это Анна Петровна тебя накрутила?

— Нет, она заболела и не может говорить, у неё очень высокая температура и горло болит. А она, между прочим, там одна, ей даже некому чай сделать! Можно я поеду и поухаживаю за ней?

— Что за мысли? Она же может тебя заразить. Если ей так плохо, пусть едет в больницу, там о ней позаботятся.

— Ей нужен чай с мёдом, мне мама всегда его делала, когда у меня болело горло! Разве в больнице ей его сделают? Там только уколы ставят и таблетки горькие пить заставляют!

— Дима, когда взрослый человек заболевает, то дети не должны с ним общаться, потому что могут заразиться. Дети не должны ухаживать за больными взрослыми.

— Тогда езжай к ней ты и хотя бы чай приготовь. Можно налить его в термос, и он долго будет горячим. Мне мама так наливала. У тебя есть термос? Если нет, то можно взять у меня дома.

— Дима, я не могу к ней поехать, я отпустил Полину, она очень устала и просила на выходных дать ей отдохнуть.

— Ты — злой! Ты непонятно для чего издеваешься над Милой, ты не разрешаешь мне поехать помочь Анне Петровне. А ведь я могу надеть маску! Я знаю, что когда кто-то болен, надевают специальную маску! Лучше бы меня в детдом забрали! Я не хочу с тобой жить!

— Дима, сегодня пятница, ты устал. Мы все перенервничали эти дни из-за Милы. Давай успокоимся и поговорим завтра.

Мне едва удалось убедить Диму лечь спать. Вот же дрянь, настроила против меня моего ребёнка! Хотя может бы, Дима просто вырос добрым и отзывчивым мальчиком? Наверное, это было неплохо и стоило такие душевные порывы как-то стимулировать. Может, купить каких-то лекарств, заказать еды и отправить от его имени курьером? Надо будет предложить утром.

Когда в квартире наступила долгожданная тишина, я нашёл копии Аниных документов и стал их внимательно читать. Я плохо разбирался во всех этих медицинских терминах. Но по всему выходило, что Глеб оказался конченным придурком. Как можно было трахнуть девушку так, чтобы порвать ей влагалище? Он же знал, что это её первый раз. Неужели ему по кайфу, чтобы женщина орала под ним от боли, а не от удовольствия? Её не жаль, она сама виновата, раз захотела, чтобы ей первым стал этот ублюдок. Сама себя наказала. Могла бы потерпеть совсем немного или просто намекнула бы мне, что устала ждать, — и её первый раз был бы полон нежности и любви. Я ведь так её любил! Я готов был ради неё на всё!

Судя по тому, что было кровотечение и накладывали швы, разрыв был серьёзным. И привезли её в больницу без сознания. И она пролежала там те пять дней, что я сбился с ног в её поисках. Странно, что не позвонила мне или родителям.

В выписке было рекомендовано воздержаться от половой жизни 2 месяца. Интересно, что бы она мне врала в первую брачную ночь, если бы я об этом не узнал от Глеба? Хотя наверняка узнал бы на мальчишнике или, ещё хуже, непосредственно на свадьбе.

Второй раз она поступила в больницу на следующий день после выписки. У неё разошлись швы и снова началось кровотечение. Выглядело и вправду не очень хорошо. Несмотря на ненависть к ней, осознание, что я мог причинить такие травмы, меня совсем не радовало. Я же не насильник и не моральный урод, который получал удовольствие от истязания женщин.

Странная женщина. Даже после такого она оставила моего ребёнка, воспитывала и любила. И эта мысль засела в голову и не давала покоя.