Глава 12

— Почему ты ничего не сказал?

Лену накрывало от жалости и раскаяния, и она совершенно не могла смотреть на разбитое лицо Димки, защищавшего ее после всех своих неприятностей и после той несправедливости, что Лена по отношению к нему проявила. Навесила ярлык, даже не подумав задать такой важный и такой правильный вопрос: за что? А ведь, может, уже тогда получила бы ответ. И не пришлось бы сейчас мучиться угрызениями совести из-за недавнего своего отвратительнейшего поведения.

Впрочем, даже они не перекрывали ощущения безоблачного освобождения в понимании, что Димка не предавал. Лена и не думала, что для нее это так важно. Была уверена, что давно выкинула Корнилова из своего сердца и никогда больше даже не взглянет в его сторону.

Но оказалось, что в юности она влюбилась в совершенно потрясающего парня. И с тех пор не встретила никого лучше.

— Как ты себе это представляешь? Привет, Лен, помнишь, я двенадцать лет назад на тебя поспорил? — устало и немного иронично поинтересовался Дима. Он сидел на потрескавшемся диване, закинув ногу на ногу, а Лена ходила по кабинету, не в силах успокоиться и взять себя в руки. Если бы он просто ответил на ее вопрос, все объяснил, наверное, стало бы гораздо проще. Но это же Димка. С ним невозможно говорить серьезно. — Ты бы запустила мне в голову собственным ноутбуком, а потом еще и чайником добавила.

Именно это она и имела в виду.

— Можно же было сказать, что не хотел! — отчаянно выдохнула Лена. — Что не собирался заставлять меня танцевать этот проклятый стриптиз! Что это Жнечков все подстроил…

— А ты бы поверила? — наконец серьезно поднял глаза Дима, и она отвела взгляд. Он усмехнулся. — То-то и оно. Еще бы и нытиком окрестила.

Как будто это имело какое-то значение!

— Я считала тебя Иудой и двенадцать лет ненавидела, — с горечью призналась Лена и в очередной раз глянула на Димку исподлобья. — Думаешь, это лучше?

Он пожал плечом и отвернулся. Они странно общались, как будто через стену. Или это прошедшие годы стояли между ними? И никто не знал, как сквозь них говорить?

— На самом деле, было за что, Лен, — напомнил Дима, хотя, казалось бы, он должен был воспользоваться Жнечковским великодушием и обелить себя в Лениных глазах окончательно. Но тогда он не было бы Димкой Корниловым. — Я на тебя поспорил. И пообещал Жнецу стриптиз. То, что после меня переторкнуло, никак не снимает с меня изначальной вины. Так что ты так сильно-то не переживай: во всей этой заварухе ты единственная, кому не в чем себя упрекнуть.

Наверное, он был прав, и Лене надлежало согласиться с ним, чтобы избавить и себя, и его от этой трудной и, вероятно, запоздалой исповеди, но Лена зацепилась совсем за другое. Половинка Димкиной фразы словно бы пустила по стене трещину, и Лена не удержалась от соблазна.

Подошла, словно завороженно, и опустилась рядом с Димой на диван. Повернулась вполоборота.

— Почему?

Он заметно напрягся и настороженно уточнил:

— Что «почему»?

Лена наконец сумела выдержать его взгляд. Щеки загорелись.

— Почему переторкнуло? — спросила она.

Дима снова усмехнулся и качнул головой. Потом неожиданно взял Ленину руку и поднес ее к губам.

— Потому что ты оказалась потрясающей девчонкой, Черемуха, — так легко ответил он, что и Лена вздохнула светло и немного растроганно. Тепло от его поцелуя поднялось к самому сердцу, растапливая остатки былого льда и неожиданно напомнив их первый поцелуй.

Они задержались тогда в школе, репетируя вальс, и Димка, несмотря на то, что на улице было совсем светло, заявил, что пойдет провожать Лену до дома. А она почему-то не послала его, посягнувшего на ее самостоятельность, а только передернула плечами, предоставляя ему право поступать по-своему.

— Только я через пруд пойду, — предупреждает Лена, потому что напрямик до ее дома десять минут хода, а через пруд — все полчаса, но Димка лишь улыбается и говорит то, что она совсем не ожидает:

— Отлично!

Лену так и подмывает спросить, что такого отличного он нашел в прогулке вместе с ней, но она, вопреки обычной прямолинейности, не решается задать этот вопрос. Ее еще никогда не провожал парень, даже тот же Перепелкин, которому она из жалости помогает иногда в учебе, не считает нужным облачить свою благодарность хоть в сколько-нибудь материальные вещи. Димка почему-то решил, что должен позаботиться о девчонке, с которой они вместе отбывают повинность. И это… непонятно трогает.

— Давно танцами занимаешься? — едва они выходят с территории школы, спрашивает Димка. Лена передергивает плечами: ей эта тема не слишком приятна, но идти совсем молча кажется глупым, а возможностью самой завести разговор она не воспользовалась.

— С пяти лет, — коротко сообщает она и зачем-то добавляет: — Сейчас уже год как бросила.

Тут же ругает себя за ненужные подробности, потому что Димка логично задает следующий вопрос:

— Почему бросила? У тебя отлично получается.

Лена кидает на него быстрый взгляд, не веря, что слышит похвалу. Во время репетиций Корнилов только что не плевался от несуразности поз и движений в вальсе, и Лена никак не думала, что он заметит ее мастерство.

Впрочем, может, он всего лишь ввернул дежурный комплимент, как любой другой девчонке.

От этой мысли неожиданно портится настроение, и Лена в ответ бурчит:

— Меня бросили, и я бросила!

Темный Димкин взгляд из любопытствующего тут же становится озабоченным, и от этого в груди у Лены что-то замирает.

— Тебя кто-то обидел, Лен? — очень серьезно спрашивает он и сжимает кулаки, а Лена не может отвести от них глаз, вспоминая, что Корнилов, кажется, увлекается боксом, и пряча от него вмиг загоревшиеся щеки. Леной он еще ни разу ее не называл.

— Партнер, — смущенно бормочет она, но следом все же берет себя в руки. — То есть не прям обидел, а просто с другой партнершей решил танцевать. А я одна осталась: парни же редко на бальные танцы ходят. Ну и…

— Кретин, — пожимает плечами Корнилов — и с такой уверенностью, что Лена поднимает на него глаза, забыв про раскрасневшуюся физиономию. — Хочешь, я с ним поговорю, объясню популярно, что хорошие мальчики так не поступают? Он же хороший мальчик?

А вот теперь в его голосе вдруг проскакивает сарказм, и Лена, мигом взъерошившись, сверкает глазами.

— Вот еще! — возмущается она. — Только одалживаться у тебя не хватало! К тому же слово, да будет тебе известно, бьет куда сильнее кулаков!

Наставительный тон появляется см собой, словно защита от неожиданно открывшегося с новой стороны Корнилова. Лена понятия не имеет, почему он вдруг предложил расплатиться за ее обиду, и не может придумать ни одной достойной причины, и это убыстряет дыхание, словно в предчувствии чего-то необычного.

Димка усмехается.

— И что же ты этому перебежчику сказала? — интересуется он. — Поделись, а я оценю силу удара.

Черт его знает, почему Лена вдруг решается открыть правду. Даже родителям об этом не говорила: впрочем, они были вообще не в курсе всей этой истории. Их Лена в один прекрасный момент просто поставила в известность, что танцы мешают ей учиться, а потому она их бросает. А Димке выкладывает:

— Поблагодарила! Сказала, что давно хотела уйти, да его жалела, боялась, что с его уровнем подготовки ни одна партнерша с ним в пару не встанет. Но раз уж нашлась сердобольная…

Корнилов на этом месте заливается таким задорным и искренним смехом, что не только не дает ей закончить, но и завлекает в это свое веселье, и Лена, насмеявшись вместе с ним так, что щекам стало больно, чувствует, как затупляется эта иголка в сердце, а после и вовсе исчезает под лукавым Димкиным взглядом, от которого щекочет в груди и от которого не хочется больше отворачиваться.

Они не замечают, как в этом смехе доходят до пруда и оказываются на причале. У Лены в сумке хлеб для уток, но она не успевает ни достать его, ни даже подумать о нем, потому что на какой-то оборвавшейся ноте Димка вдруг касается ладонью ее щеки, а потом накрывает губами ее губы.

Лена застывает от неожиданности. Она никогда еще не целовалась и крайне не одобряла подростковых лизаний у всех на виду, испытывая от такой картины лишь чувство брезгливости.

Сейчас о брезгливости не возникает даже мысли.

Губы у Димки теплые, мягкие, очень ласковые — такие ласковые, что Лене ни за что не хочется от них отказываться. Она осторожно переступает ногами, чтобы стать чуть ближе, и гонит прочь предостерегающие мысли о том, что Димка Корнилов никак не может целоваться с ней просто так, что он наверняка преследует тем самым какую-то цель, что она должна немедленно оттолкнуть его, дать пощечину и предложить подавиться и своей тайной, и своим вальсом, но после их общего недавнего смеха он больше не кажется чужим и опасным. От его пальцев, пробравшихся под волосы, приятно и немного горячо. От его дыхания, такого близкого и чистого, в груди светло и радостно. От его поцелуев, которые он и не думает прекращать, кружится голова, а руки сами тянутся к Димкиным плечам, чтобы обнять и стать еще чуточку ближе.

И плевать, что кто-то может их видеть и точно так же возмущаться, как совсем недавно возмущалась сама Лена: никого вокруг не существует, только Димка, и Лена, вопреки всем своим принципам, не хочет выныривать и начинать анализировать. Знает, что это все разрушит, и оттягивает, сколько может, в коем-то веке позволив себе просто чувствовать и верить…

Из этой неги выдергивает чувствительный удар по лодыжке — такой, что Лена даже ойкает и, отпрянув от Димки, смотрит вниз. Там столпилась пара десятков уток, явно ожидающих угощения, а один из селезней сердито прикладывается клювом теперь к Димкиной ноге. Тот ошарашенно отпихивает противника и непонимающе смотрит на Лену.

— Ну… обычно я сюда прихожу, чтобы их покормить, — объясняет она причину столь массового нашествия, почему-то боясь, что Димка высмеет это ее увлечение. Но он только делает шаг вперед, не обращая на птиц больше никакого внимания.

— Ты разве не в курсе, что на закате положено целоваться, а не кормить уток? — насмешливо интересуется он, и Лена только сейчас замечает желто-розовую дорожку на спокойной глади пруда. Действительно, закат. И ей совсем не до уток.

— В курсе, — чуть сдавленно говорит она, не желая казаться недотрогой, а Димка снова касается ее щеки.

— Вот и отлично, — говорит он и притягивает ее к себе…

— Подлизываешься, Корнилов, — улыбнулась Лена, стараясь хоть немного приглушить охватывающее душу волнение и овладеть собой. Ей сейчас как никогда нужна была трезвая голова. А собственная рука в Димкиных ладонях опьяняла совершенно неприлично.

Он усмехнулся.

— Как всегда. Если помнишь, у меня это отлично получается.

Лена помнила. Она вообще помнила о Димке очень много. Но оказалось, что этого недостаточно, чтобы его узнать.

— Злишься на меня? — неожиданно даже для самой себя спросила Лена, и Дима удивленно на нее посмотрел. С самого начала их разговора он находился в какой-то прострации, с трудом соображая и с еще большим трудом заставляя себя верить в то, что происходит. Полчаса назад он насочинял бог весть что, но любое его предположение все равно казалось более правдоподобным, чем реальность. Чтобы Жнец вдруг решился рассказать Лене правду — и чтобы она ее приняла — на такое у Димы не хватило никакой фантазии.

И теперь ему предстояло понять, что со всем этим делать.

— Я думала, что ты предал меня, а получается, что я предала тебя, поверив чужой лжи и усомнившись в твоей честности, — пояснила Лена и вздохнула столь огорченно, что Дима непроизвольно сжал ее пальцы. Глупая идеалистка Черемуха! Как же они в этом были похожи с Кирюхой!

— Лен, забей, — посоветовал он, — уж обвинять в чем-то тебя у меня даже мысли не было. Жалко только, что мы так и не станцевали тогда этот чертов вальс: все-таки тебе почти удалось меня ему научить.

Она хмыкнула и погладила большим пальцем по тыльной стороне его ладони. У Димы сильно стукнуло в груди.

— Если я признаюсь, что нарочно тогда затягивала обучение, чтобы был повод снова остаться с тобой наедине? — улыбнулась она и смело подняла на Диму глаза. Он повел плечами и с трудом удержал себя от того, чтобы дотронуться до ее щеки. Как давно это было, а Дима отлично помнил бархатистость ее нежно-розовой кожи и пары лет жизни не пожалел бы, чтобы снова ее ощутить.

Понимала ли Ленка, какую по-прежнему имела над ним власть?

— Я знаю, — немного глуховато ответил он и глубоко вздохнул, разгоняя наваждение. Не хватало еще снова испортить с Черемухой отношения из-за собственного помешательства. Он же и не знал, на самом деле, ничего о ее жизни. Может, у нее парень есть или вовсе муж, а тут он со своими покрывшимися паутиной ласками. Вспылит и пошлет его к чертовой бабушки. А он еще с прежнего адреса не вернулся и так и не выполнил данное сыну обещание.

Когда бы ты стал таким осторожным, Корнилов?

— Ты была такая важная и смешная, что так и тянуло тебе подыграть…

— Важная и смешная? — шутливо возмутилась Лена, разряжая обстановку. — Ах ты, поганец! А говорил, что я потрясающая девчонка!

Дима позволил себе рассмеяться.

— Одно другому не мешает, — сообщил он и тут же охнул, получив в больное плечо весьма чувствительный тычок. Схватился за него, резко выдохнул — и увидел прямо перед собой огромные испуганные Ленкины глаза. Она несколько секунд смотрела на него не мигая, а потом вскочила и стиснула руки.

— Ой, Димка, извини, извини, пожалуйста! — забормотала она, мигом напомнив себя прежнюю — порывистую и невероятно отзывчивую. От этой мысли и от ее встревоженного взгляда он почти забыл о боли, но сказать об этом не успел: Лена ринулась в соседнюю комнатку, а, когда появилась, в руках у нее была аптечка.

— Лен, — скривился Дима, догадываясь, что она собирается делать. — Оставь, все само заживет.

Но она и слушать его не стала. Вынула какой-то бутылек и упаковку ваты, вскрыла последнюю и, вытащив оттуда кусочек, вместе с бутыльком подошла к Диме. Снова присела рядом и негромко вздохнула.

— Не сердись, — непонятно проговорила она и, очень быстро смочив вату жидкостью из пузырька, осторожно промокнула ей разбитую Димину губу.

Ее встревоженное лицо оказалось преступно близко от его лица.

— Ты раскрасила меня зеленкой? — заставил себя отвлечься от созерцания ее губ Дима. Кажется, они ничуть не изменились за те двенадцать лет, что он их не целовал. И он запросто продал бы душу дьяволу лишь за то, чтобы скостить этот срок до нескольких секунд.

Внутри закручивалось узлом бесполезное желание.

— Портишь мой геройский образ в Кирюхиных глазах.

Лена улыбнулась одними губами; взгляд ее был по-прежнему серьезен и сосредоточен.

— Это хлоргексидин, он бесцветный и не щиплется, — пояснила она, очевидно приняв всерьез его слова про зеленку. А Дима всего лишь хотел ее развеселить. — А Кирилл, уверена, гордится тобой независимо от образа. Я бы гордилась.

Он бросил на нее быстрый острый взгляд, но не позволил себе зацепиться за ее последнюю фразу.

— Ты все такая же сентиментальная мечтательница, Черемуха, — необидно усмехнулся он. — Хоть и пытаешься это скрыть.

Она пожала плечами и, снова смочив ватку, теперь приложила ее к Диминой брови. Он был уверен, что смысла в том уже никакого нет, но не стал озвучивать эту мысль. Он знал, что Ленке важно успокоить свою совесть, и не хотел отнимать у нее эту возможность. Она заслужила спокойствие. Которое самому ему не светило.

— А ты совсем другим стал, Димка, — сказала Лена и зачем-то подула ему на бровь, хотя действительно совсем не щипало. Он скрипнул зубами: то ли от новой ее близости, то ли от того, что стал в ее глазах «другим». Ну да, жизнь заставила повзрослеть, Лен. Хотя, возможно, это и не слишком очевидно. — У тебя сын, — продолжала между тем Черемуха, явно не замечая его смятения. — Я даже не думала, что у тебя может быть ребенок. Да еще такой взрослый. И что ты возьмешься вот так, без матери…

На ее лице появилось такое знакомое Диме восхищенное выражение из юности, что он на секунду сомлел, позволив себе эту короткую передышку. Однако следом мотнул головой, сбрасывая Ленкину руку, а после и вовсе встал. Лена смотрела на него удивленно и чуть настороженно.

— Его мать — Ксюшка Енакиева, — жестко проговорил он, не желая, чтобы Лена снова заблуждалась на его счет — пусть теперь и в лучшую сторону. Но он слишком долго огребал за свою ложь, больше не хотел. — Я переспал с ней сдури, когда понял, что ты уехала. Никаких отношений я с ней заводить не собирался, а она, очевидно, не собиралась воспитывать моего ребенка. Поэтому прямо на перроне, когда я вернулся из армии, сунула мне в руки Кирюху, а пока я сообразил, что произошло, она уже сидела в соседнем поезде и махала нам рукой. С тех пор ни я, ни Кирюха ее не видели. Надеюсь, так будет и впредь!

Он сжал кулаки, на пару секунд нырнув в то отчаяние, когда понял, что потерял свою Черемуху навсегда. Его выпустили из СИЗО аккурат к выпускному, и он, как последний кретин, первым делом рванул в школу, надеясь объяснить Ленке, как все было на самом деле, и заставить ее себе поверить. Все дни за решеткой только этой мыслью и грелся, вспоминая Черемухину самоотверженность и не сомневаясь, что Ленка к нему неравнодушна. Представлял и ее гнев, и ее слезы, и ее удивление, и ее прощающую улыбку — не представлял только рубанувших по живому слов бывшей классной:

— Они уехали, Корнилов. Всей семьей. Еще до экзаменов. Подозреваю, что ты сыграл в том не последнюю роль.

Дима захлебнулся в этой ненависти и собственной безвозвратной потере. Она обрушилась как-то сразу, выбив почву из-под ног, и он даже сейчас не мог вспомнить, откуда в этом беспросветном мальчишеском горе взялась Ксюшка. Она что-то бормотала о том, какой Корнилов сильный и смелый, а Дима представлял на ее месте свою Черемуху и именно ее любил — в первый и последний раз.

— Енакиева? — как-то слишком тонко пискнула Лена, и Дима опомнился.

Придурок!

Это же Ксюшка выманила ее из школы, бросив на растерзание Жнецу, а после еще смотрела на унижение Черемухи и смеялась над ней! Никого хуже для ее замены нельзя было и представить!

И что теперь Ленка должна о нем думать?

— Да мне все равно было кто! — сорвался Дима, отчаянно не желая снова сделаться ее врагом. Потерять ее во второй раз, и снова по собственной глупости, он просто не мог. — Окажись на месте Ксюшки Салькова, я бы и ее трахнул! Или Жнеца бы добил, несмотря на то, что он из тюряги меня вытащил! Я ощущал себя последней мразью и двинулся бы, наверное, если бы не разрядился!

Слабак!

Ленка-то наверняка не искала утешения в чужих объятиях. Нашла в себе силы пережить его предательство, не ломая себя и не пускаясь во все тяжкие. И теперь имеет возможность уважать себя. В отличие от Дмитрия Корнилова.

Лена слушала его, опустив голову и от бессилия стискивая до боли руки. Кого угодно она могла бы представить матерью Кирилла, даже ту же Салькову — девочку-кавайщицу с лисьими ушами и хвостом поверх короткой пышной юбки — но только не Енакиеву, ставшую, по сути, причиной их с Димкой расставание. К ней Ленина ненависть так и не угасла.

А вот Корнилова, как оказалось, это не смутило.

— Ей не нужен был сын, — пробормотала она, чувствуя, как разрастается внутри боль, с которой одной ей не справиться. — Она собиралась стать моделью, и ребенок ей только мешал…

Лена сама не поняла, как всхлипнула. Но в следующую секунду Димка был уже возле нее, на корточках, и, поднимая ладонями ее голову, пытался заглянуть в глаза.

— Лена, Леночка!.. Ты чего? Ну было бы, на самом деле…

Господи, она никогда еще не слышала у Димки Корнилова такого голоса. Он до какой-то глубины лучился заботой и нежностью, и от этого Лену просто накрыло жалостью к себе. Кажется, целых двенадцать лет, с того самого проклятого дня, когда она решила, что Димка ее предал, она не позволяла себе так плакать, считая слезы данью его подлости и скрывая их за маской надменности. А сейчас разрыдалась от самой души, обхватив Димкину шею, уткнувшись ему в плечо и не обращая внимания ни на неудобство позы, ни на то, что эти самые двенадцать лет, возможно, исключали ее право на такие объятия и его утешение. В конце концов, своим побегом она весьма усложнила ему жизнь, добавив в нее СИЗО и незапланированного ребенка. И пусть, конечно, только сам Димка отвечал за свои поступки, не поверь Лена Жнечкову, не поддайся своим сомнениям, весь месяц их отношений твердящим, что Димка Корнилов не мог влюбиться в Ленку Черемных, — все могло быть совсем по-другому. И Кирилл был бы Лениным сыном, и никакая Енакиева не встала бы между ней и Димкой, и, быть может, в этом году они отмечали бы двенадцатую годовщину своей свадьбы, а не ненависти, и по всем этим потерям Лена сейчас убивалась, понимая, что выглядит глупо, но не в силах справиться с потерями и неправильным выбором. Зря, зря Димка на нее не злился, взваливая всю вину на себя. Она была виновата ничуть не меньше, и об этом тоже плакала, очищаясь, освобождая душу от прежней гадости, позволяя себе простить и снова открыться. Что, на самом деле, значил этот Димкин стародревний секс с Енакиевой, если он говорил о ней с таким пренебрежением? Что значил его спор, если даже спустя двенадцать лет он расплачивался за него со Жнечковым? Что значили все на свете обиды, если сейчас Димка обнимал, утешал, гладя по спине, пережидая Ленину бурю и ни словом не намекнув на то, что у него наверняка затекли ноги, и болит рука, и намокло плечо под этой дурацкой спецовкой — и кто только закупил для охраны подобные уродливые куртки?

— Ох, Димка!.. — выдохнула сразу все свои чувства она, а он только крепче сжал руки.

Словно из юности, когда Ленку однажды пристыдила за испортившиеся оценки классная, а она после плакала на Димином плече, проклиная все на свете контрольные и всех на свете учителей, которые замордовали бедных учеников, не давая вздохнуть. Дима что тогда, что сейчас не умел утешать, только понимал, что Ленке надо выплакаться, а потому упорно, но совершенно тщетно давил все разрастающееся желание просто впиться ей в губы, увлечь за собой в этот омут страсти и заставить забыть все свои горести и обиды.

В прошлый раз получилось, но тогда он был молод, самоуверен и горяч. Да и отвлекать — это не искупать собственные грехи. А с искуплением дело обстояло еще хуже, чем с утешением.

— Ох, Ленка, — только и усмехнулся Дима и с удовлетворением услышал на своем плече и ее смешок. Пусть пока немного мокрый, но уже наконец-то похожий на тот, какими Черемуха баловала его в юности. И на душе стало чувствительно светлее.

— Замучила тебя, — немного виновато, но без прежнего одуряющего льда произнесла она, и Дима снова усмехнулся: замучила, Черемуха. Только вряд ли знаешь истинную причину. — Извини, — неловко и как будто неохотно отодвинулась от него она. — Я не думала… что это на самом деле так глубоко…

У Димы занялось в груди нежностью. Вот же дурочка!

— Лен, — он с трудом поднялся на затекшие ноги и предупредил ее новые угрызения совести, так и читающиеся на Ленкином лице. — Давай, хватит извиняться. Ты и так уже сегодня план перевыполнила, а я, сама знаешь, не любитель таких вещей.

Лена кивнула: знала, помнила. Но что делать, если она после двенадцати лет обвинений в Димкин адрес теперь чувствовала виноватой именно себя? Еще и каждый взгляд на его разбитое лицо напоминал о том, что он за нее подрался, а она в ответ…

Черт! Дура неадекватная! А Димка еще требует не извиняться!

Она тоже встала, в волнении зажав одной рукой запястье другой. Заставила себя поднять на него глаза. Димка ждал, явно считав ее настрой. Лена глубоко вдохнула, не зная, как лучше начать.

— Дим, я не буду больше извиняться, раз ты не хочешь, но я сегодня обидела тебя и должна… — она запнулась, поставив себя в тупик, и решила продолжить уже с другого: — Я пойму, если после моей выходки ты не захочешь остаться в «Автовладе»…

— Захочу, — на этот раз уже Дима не дал ей договорить и пожал плечами. — Даже если ты не поймешь.

Лена хлопнула глазами, ожидая пояснения, но того так и не последовало. Пришлось объясняться самой.

— Я думала, вы опять с Кириллом что-то против меня замыслили. Я же не представляла, что ты…

— С Кириллом? — недоуменно нахмурился Дима, и теперь уже Лена повела плечами.

— Со Жнечковым, — пояснила она. Сама, откровенно говоря, не думала, что когда-нибудь захочет называть его по имени. Но после его исповеди и оправдания Димки оно сорвалось с губ само, и Лена ощутила, как еще одна заноза перестала терзать душу. Она простила Жнечкова и окончательно освободилась от ненависти. И не могла понять, почему Димка вдруг помрачнел, опустил голову и сделал шаг назад. Может, все же следовало попросить у него прощения?

— Ладно, Лен, если увольнение отменяется, тогда мне, пожалуй, следует вернуться на свое рабочее место, — сказал он и быстро, резко вздохнул. — Охранять машину «важного клиента». Чтобы у него больше не было претензий.

Ничего не понимая, Лена смотрела в его наклоненную макушку.

— Кирилл сказал, что никаких претензий не будет… — осторожно проговорила она, и Димка иронично усмехнулся.

— Вот и отлично! — заявил он и покинул Ленин кабинет.