Глава 9

Очевидно, так и выглядело проклятие. Дима был уверен, что выпьет его до дна, когда Ленка Черемных уволит его с собственного предприятия, но оказалось, что ее милость куда более жестока, чем прежняя ненависть. Или просто кто-то свыше решил, что Дима еще не расплатился за свои грехи и надо выжать его до конца, прежде чем — что? Отпустить — или добить окончательно? Потому что никакое жизнелюбие не давало уже возможности с оптимизмом смотреть в будущее. Дима выдохся. И слишком хорошо знал, что тому причиной.

Только сентиментальный кретин вроде него мог испытывать чувства к девчонке, с которой не виделся двенадцать лет, которая все это время считала его мразью и предателем, которой он изменил с первой попавшейся оторвой, да еще и не позаботившись о последствиях, которая теперь стала его работодателем и которая в упор его не замечала. Дима никогда не считал себя кретином, тем более сентиментальным, но при виде Ленки у него что-то мучительно закручивалась в душе, разливаясь по всему телу почти невыносимой нежностью, и он с трудом заставлял себя отводить от нее глаза, когда она, едва скользнув по нему взглядом, предельно сухо и вежливо здоровалась или прощалась — и проходила мимо, ни разу не задержавшись и даже не замедлив шаг. Он понятия не имел, что она умеет так уверенно ходить на шпильках: в школе Ленка предпочитала более удобную обувь, и из-за этого ей всегда приходилось вставать на цыпочки, когда они целовались. А сейчас он смотрел на эти ее почти вызывающие каблуки, на стройные лодыжки, на аккуратные колени, наполовину прикрытые юбкой — и плюхался в совершенно бессмысленное желание все повторить.

Как будто можно было дважды войти в одну и ту же реку. Как будто Черемуха давала хоть один повод подозревать ее в сохранившихся с юности чувствах к нему. Как будто Дима все еще был равным ей и мог рассчитывать хоть на какой-то реальный ее интерес.

Кажется, это и давило больше всего. Вернуть чье-то уважение можно, когда сам себя уважаешь, а Дима за последний год, кажется, разучился это делать. Храбрился, конечно, отыгрывал стоика для Кирюхи, разгребал то дерьмо, в которое раз за разом макала жизнь, но словно бы растерял всю былую уверенность в себе и собственной правоте.

Ленка, помнится, в эту самую уверенность и влюбилась. А теперь будто выбрала ее без остатка у Димы, вынудив их поменяться ролями, и именно это просто выносило мозг и выедало душу. Дима ощущал себя ничтожеством в сравнении с расцветшей Черемухой, сумевшей добиться в жизни всего, о чем мечтала, — и к чему, спрашивается, рядом с ней пробуждались воспоминания, да еще не в мыслях, а в ощущениях, которым за десяток с лишним лет так и не нашлось ни замены, ни сравнения?

Они тогда едва не зашли с Черемухой чересчур далеко. Но ее наивная доверчивость и совершенно невинная страсть сводит его с ума с самого первого их поцелуя, и Дима забывает рядом с ней, где находится, как его зовут и что он обещал в отношении Черёмы Жнецу.

А вот Жнец, сволочь такая, не забывает.

— Дим, Димка… — шепчет Ленка, и голос у нее совсем не похожий на привычный — резкий, командирский, нападающий; он прерывается вместе с дыханием и своей глубиной затягивает в омут, а Димка, не помня себя, шарит одной рукой у нее под блузкой, а второй скользит по бедру, задирая юбку и жаждая только присвоить все это себе, потому что ему не хватает одних только Черемухиных поцелуев и объятий. А она и не думает отталкивать, напротив, льнет к его рукам, и прижимается все сильнее, и только выталкивает с трудом его имя, заводя еще больше, и плевать, что они в школьном актовом зале, а за окном почти ночь, и скоро охрана пойдет с проверкой выгонять чересчур задержавшихся старшеклассников, и не место и не время, чтобы срывать запретный плод, если они оба не хотят стать позорищем для всей школы; Ленка сводит с ума, и в ее шелковых волосах тонут пальцы, от ее бархатной кожи горят ладони, ее безупречные губы заставляют снова и снова впиваться в них, чтобы не пропустить и не потерять ни одной общей секунды, пронзающей какими-то совершенно незнакомыми ощущениями, без которых невозможно вздохнуть и которые подчиняют и тело, и душу, меняя, привязывая, не оставляя ни малейшего шанса на отступление.

Димка бормочет какие-то глупости про Черемуху, не зная, зачем вообще тратит силы на слова, но без них кажется, что он обижает Лену, у которой все в первый раз и которая, конечно, заслуживает совсем другого к себе отношения, нежели быстрый перепихон за занавесками школьного актового зала. Димка и не собирался совращать невинную одноклассницу, но этот проклятый вальс, который сегодня наконец-то у него получился, отключил все тормоза, потому что Ленка в непонятном восторге бросилась ему на шею и сама принялась целовать, да не просто, а с жадностью, а у него шумело в голове еще с самого начала их танца, потому что он ощущал пальцами ее руки, ее спину, ее тонкую талию — и думал только о том, что ничего о ней не знает и что он самый большой осел на свете.

Черт его знает, как далеко они зашли бы с Ленкой в этом обоюдном безумстве, но друг от друга их заставляют оторваться громкие гулкие аплодисменты, и Лена вздрагивает в испуге и вжимается в Димку, словно бы ища у него защиты, а у него от этой ее доверчивости екает в груди и заполняет ее небывалой прежде храбростью.

Издевательский голос Жнеца благодарит за спектакль и извиняется, что пришел без цветов, а Димка, безапелляционным тоном велев Лене оставаться на месте, лихо спрыгивает со сцены и, угрожающе прищурившись, направляется к Жнецу.

— Цветы для похорон своих прибереги! — советует он, кипя от злости и принимая, пожалуй, самое важное в жизни решение. — А то я ведь не посмотрю, кем у тебя папочка работает, приложу так, что мало не покажется. Может, научишься не лезть не в свое дело!

Жнец заинтересованно приподнимает брови, однако с места не двигается. Только ждет, когда Димка подойдет ближе, а потом демонстративно откидывается на спинку кресла.

— С каких пор Черёма и ее танцы перестали быть моим делом? — задает он резонный и слишком опасный вопрос, и Димка, не останавливаясь, резко подается вперед, опирается на ручки кресла, вжимая противника в спинку и нависая над ним в предупреждении.

— Забудь об этом! — приказывает он. — Деньги я верну через неделю, как договаривались! А Ленка тебя больше не касается, заруби это на своем жирном носу!

Нос у Жнеца действительно весьма выдающийся: широкий, приплюснутый и вечно сальный, — и это та самая запретная тема, которую Димка совершенно зря поднимает. Может, сумел бы вовремя остановиться — и не было бы проклятия на последующие двенадцать лет. Но Димку, как всегда, несет, а Жнец не прощает промашек.

Он хватает Димку за воротник и притягивает к себе со столь взбешенным видом, что самое время извиняться и объяснять, что имел в виду совершенно другое, но Димка никогда не отказывается от вызова. Он легко сбрасывает руку Жнеца и сам придавливает его к спинке. Наклоняется еще ниже и предупреждает:

— Стриптиза не будет, Жнец! Я передумал! А если ты или кто-то из твоих прикормышей что-то имеете против, я с удовольствием объясню свое решение более прозаическим способом. Уверен, тебе не нужно объяснять, каким именно!

Димка много лет ходит на бокс и не сомневается, что легко завалит того же Жнеца, несмотря на его полуторакратное превосходство в весе. Он не боится схватки и со жнечковской свитой. Даже если достанется, противники тоже без потерь не уйдут и навсегда запомнят, что с Димкой Корниловым лучше не связываться. Давно, на самом деле, надо было это сделать, но долг перед Жнецом останавливал.

За Черемуху и ее спокойствие Димка готов драться насмерть. Вот только тогда он еще не подозревает, что силой проблемы не решаются, а только наживаются еще большие. Жнецу не нужна была сила. Он действует хитростью. И ради победы не гнушается сделать вид, что Димка победил.

— Неделя, Корнилов, — напоминает он, выползая из-под его руки и отступая на безопасное расстояние. — Посмотрим, насколько ты честный. Иначе пеняй на себя. Я ничего не забываю!

Димка усмехается, чувствуя себя героем. Он уже знает, где возьмет деньги, чтобы раз и навсегда избавиться от жнечковской зависимости; он защитил свою Черемуху, да еще и фактически на ее глазах; он добился ее взаимности — и перед этим меркли все остальные вещи вместе взятые. Он не думает, как так получилось, что эта девчонка вдруг стала дороже репутации и, быть может, даже в какой-то степени чести; его распирает от восторга, и он нисколько не прислушивается к Ленкиным вполне логичным опасениям.

— Дим, ты… не связывайся, пожалуйста, с ним, — просит она, обжигая двери, за которыми скрылся ретировавшийся Жнец, ненавидящим взглядом. — Он придурок и пустое место, чего на него внимание обращать? Ему удовольствие доставляет других унижать, а больше он ни на что не способен…

— Тебя он унижать не будет! — раздраженно обрывает ее Димка, не желая разговоров о Жнеце. То, что тот обожает унижать других людей, он знает не понаслышке, а еще знает, что Жнец всегда мстит за нанесенные обиды. Но в тот момент Димка опасается только того, что Жнечков расскажет Черемухе об их споре. У него два десятка свидетелей, и Димка ни за что не сможет убедить Лену в том, что Жнец врет. Значит, надо опередить его и подать этот гребанный спор под таким соусом, чтобы она встала на его сторону. Сложная задачка, но Димка не сомневается, что справится. Надо только еще немного времени, чтобы Ленка окончательно ему поверила. Вот станцуют вальс — и под Ленкину торжествующую радость он сознается, что именно стало поводом для их отношений. Посмеется, что бывают в жизни подобные неожиданности, и пообещает, что никогда ее не обидит. Черемуху обижать нельзя: она слишком нежная и ранимая, она завянет и погибнет, а у Димки на ее счет, кажется, совсем другие планы. И он закрывает ей рот новым поцелуем, не позволяя портить вечер страхами и подозрениями.

И Ленка подчиняется…

— Доброе утро, Дмитрий!

— Доброе утро, Елена Владимировна! Никаких происшествий за ночь не было. Никто не брал автосервис штурмом и не покушался на «Гелендваген» господина в ковбойской шляпе.

— Хорошо. Рада это слышать.

И ни улыбки, ни одного лишнего слова или совсем не лишнего взгляда: Ленка как будто и не слушала его, и Диме, конечно, тоже стоило ограничиться первыми двумя фразами, чтобы не выглядеть лишний раз клоуном, но ерничанье так и пробивалось наружу — словно защитная реакция от этого безразличия и высокомерия. Скажи ему кто, что однажды он захочет защищаться от Черемухи, посоветовал бы пророку изгнать злых духов, замутивших разум, а сейчас иначе просто не мог. Характер требовал хоть как-то обозначить собственную значимость, пусть разум и советовал прижаться и не отсвечивать, пока Елена Владимировна не вспомнила прошлые обиды и не рассчиталась за них с обидчиком по полной. Но иногда казалось, что лучше уж так, чем вот это вот ежесменное втаптывание в грязь. Дьявол, да если бы не эта долбанная служба опеки, ни одной лишней минуты тут бы не остался! Но пытку, как оказалось, надо выдержать до конца. И снова, и снова заискивающе улыбаться, отчитываться, называть по имени-отчеству.

По имени-отчеству, черт все подери! Девчонку, которая просила его открыть ей тайну, которая хриплым голосом выдыхала его имя, которая защищала его от Жнецовской банды, не думая о собственной репутации и не боясь насмешек! Знала ли она, что этот ее поступок раз и навсегда изменил Димку Корнилова, заставив полюбить всем сердцем, не оставив в том места ни для одной другой женщины?

Впрочем, к чему ей это знать? Она-то вычеркнула его из своей жизни и видела теперь в нем исключительно навязанного Милосердовым подчиненного, который никак не уймется и так и напрашивается на увольнение. Словно проверяет. А Дима и проверял, рискуя потерять все, что у него осталось.

Вот только раз за разом садился в лужу, еще сильнее падая в Ленкиных глазах и раздражая сына, который никак не понимал, на кой черт отец лезет на рожон, и выговаривал после Диме бабушкиным тоном, заставляя мучиться угрызениями совести и перед ним, и перед загнанной в могилу матерью, которой его восемнадцать убавили не один десяток лет. Казалось бы, за следующие две пятых жизни Дима должен был поумнеть и научиться выдержке, но куда там! Горбатого могила исправит, как любила говорить мать. Хорошо знала непутевого сына!

— Димочка, там бутыль надо в кулере поменять, — облокотилась на его стойку Миланка и мило захлопала глазами. Миланка была администратором, работала в клиенткой зоне и все делала до невозможности мило. Мило здоровалась, мило передвигала аккуратными ножками, мило просила — так, что отказать не поворачивался язык. Даже когда хотелось послать всех лесом и разбить этот кулер, к чертовой матери, чтобы только никто его не трогал.

— Почему опять я? — вместо этого вяло поинтересовался Дима, уже зная, чем закончится этот обмен любезностями. — Ты, кстати, в курсе, что замена бутылей не входит в мои обязанности и мне за это не доплачивают?

Миланка понимающе и очень мило вздохнула.

— Ну ты же у нас самый сильный, Димочка, — напомнила она, немного потешив его самолюбие. — Не Гришку же просить, он тяжелее своей мышки никогда и не поднимал ничего. Он с этой бутылью завалится, и тебе придется его из-под нее вытаскивать. А за это тебе тем более никто не заплатит.

Она уже совершенно невыносимо мило улыбнулась, и Дима, куда выше оценив ее чувство юмора, нежели милоту, с мысленным проклятием в свой адрес последовал за Миланкой.

От поста охраны до клиентской зоны была пара десятков шагов. Привезенная бутыль стояла недалеко от входной двери. Дел по замене Диме было на полминуты, поэтому он почти не обратил внимания на фигуру грузного человека возле стойки администратора. Тот явно ждал, когда его обслужат, поэтому Миланка, оставив Диму, немедля нырнула на рабочее место и принялась наимилейше стрекотать, прося прощения за задержку и обещая всяческие умасливания столь важному клиенту, как Кирилл Евгеньевич.

Дима усмехнулся над этим лебезением и вынул пустую бутыль. Слушать, что ответил «важный клиент», у него не было ни времени, ни желания, поэтому он легко перевернул полную, шагнул к кулеру — и вздрогнул от грубоватого мужского голоса — да так, что едва бутыль не выронил. Жнец! Мать его, Жнец собственной персоной — здесь, в сервисе, у Миланкиной стойки! «Важный клиент» в твидовом пиджаке и с кожаной папкой под мышкой. А у Димы только одна мысль: запустить этой самой бутылью прямо в его бритый затылок и доделать наконец то, что он не сумел двенадцать лет назад.

— Ну какой Кирилл Евгеньевич, Милаша, просто Кирилл, я же просил, — рисовался между тем Жнец, не подозревая, какая опасность ему сейчас грозила. Впрочем, может, и к лучшему, что он не оборачивался? Диме сейчас эта встреча даром была не нужна. Ну и черт с ним, на самом деле, что Жнец обслуживал свою машину в сервисе, где Дима работал охранником: с таким, как у него папашкой, можно было этот сервис в личное пользование приобрести. А Дима давно все с этим пижоном выяснил. И не собирался ставить Кирюхино будущее под угрозу из-за собственных неудовлетворенных амбиций.

Он тоже повернулся к стойке спиной и занялся установкой бутыли в кулер. Потом просто свалит из клиентской зоны и забудет об этой несостоявшейся встрече. Диме с лихвой хватало одной бывшей одноклассницы. Жнец в его нынешней жизни был явно лишним.

— Спасибо, Димочка! — крикнула Миланка, когда вода в бутыли забулькала. — А можешь еще стаканчик холодной воды принести? Кирилл Евгеньевич очень пить хочет.

Нет, не судьба была Диме трусливо ретироваться из этой западни. Гордость всколыхнулась и толкнула на очередные глупости. Дима усмехнулся, набрал в пластиковый стаканчик воды и с ним подошел к так и не изволившему обернуться Жнецу.

— Держи, Кирилл Евгеньевич, промочи горло, — с такой издевательской снисходительностью проговорил он, что у Миланки глаза на лоб полезли. — А то отдашь тут у нас концы от жажды — опять я за твою дурь крайним окажусь. А мне что-то не в кайф в этот раз.

Жнец крякнул — еще до того, как обернулся, а после, увидев Диму, крякнул еще раз.

— Димон! Вот ни х… рена себе встреча! — без тени неприязни пробасил он. — А ты чего здесь? Тоже машинку подлечить завез?

Почему-то форменная куртка была Жнецом напрочь проигнорирована. Впрочем, он никогда не отличался большой проницательностью.

— Никак нет, — отрапортовал Дима и поставил стаканчик на стойку под нос окончательно офигевшей Миланки. — Охранять твоего железного коня изволю, чтобы никому в голову не пришло на него позариться. Так что можешь смело его здесь оставлять: гарантирую полную сохранность и неприкосновенность!

На лице Жнеца ясно отразилась мыслительная деятельность, прежде чем он задал совершенно идиотский вопрос:

— Ты тут работаешь, что ли?

Дима усмехнулся и отпил из стаканчика. Подмигнул по-прежнему пребывающей в состоянии столбняка Миланке и похлопал Жнеца по плечу за догадливость.

— Работаю, — подтвердил он. — А вот какая нелегкая тебя сюда занесла? Ты знаешь хоть, к кому в гости пожаловал?

Жнец поморщился, что давало однозначный ответ, а Дима не удержался от возможности позлорадствовать. Вряд ли кто-то из Жнецовских знакомых хотел бы меньше решать его проблемы, чем Ленка. И никакая «важность» клиента тут не имела значения.

— Милаша, с кем я договор у вас тут заключал, не подскажешь? — не желая выглядеть профаном, лениво поинтересовался Жнец, и Миланка мигом сложила губы бантиком.

— С Милосердовым Николаем Борисовичем! — тут же сообщила она. — А владелец сервиса — Черемных Владимир Васильевич, но он сейчас в отъезде…

Жнец, при первом имени лишь хмыкнувший, после второго нахмурился. Его физиономия снова изобразила сложный мыслительный процесс.

— Черемных? — переспросил он и посмотрел на Диму. — Это же Черёмина фамилия, так? И?

Ответа не потребовалось: в эту самую минуту в двери клиентской зоны зашла сама Ленка. Привычным пустым взглядом окинула стойку администратора — и застыла на месте, словно увидела привидение. На лице у нее отразился слишком узнаваемый ужас пополам с омерзением, и грудь под строгим серым пиджаком поднялась резко и неровно; и Дима проклял себя за то, что не вытолкал Жнеца из сервиса, пока была такая возможность, а точил с ним лясы и демонстрировал остроумие, словно не зная о том, какую боль причинит встреча с ним Ленке. Доигрался, паршивец! Снова подставил свою Черемуху!

— Лен… — в каком-то абсолютном смятении шагнул он к ней, но она только обожгла его такой привычной ненавистью и гордо вздернула подбородок.

— Чего и следовало ожидать! — припечатала несправедливым обвинением она и, не обращая внимания на Жнеца, направилась было к служебной двери, однако сам Жнец оказался с таким положением вещей категорически не согласен.

— Черёма! — радостно возопил он и дернулся было к ней, однако Дима схватил его за плечо и предупреждающе выдохнул:

— Жнец, осади!

Но куда там! Жнец, как уж, выскользнул из своего пиджака, оставив его в Диминых руках, а сам в два шага догнал Лену и по-свойски приобнял ее, заставив Диму заскрипеть зубами.

— Черемушка! Ты чего, не признала, что ли? — изображая идиота, затявкал Жнец. — Ну да, я изменился, конечно, но и ты совсем другая стала, не то что…

— Я вполне узнала вас, господин Жнечков! — отчеканила Лена и уверенно сбросила его руку, не позволив продолжать. — Не скажу, что рада вас видеть, но коль скоро вы наш клиент…

— А я так очень рад! — ничуть не смутился столь холодным приемом Жнец. — Сто лет никого из вас не видел, ребята, а тут сразу обоих! Это же просто праздник какой-то!

Он попытался снова приобнять Лену, на этот раз за талию, а Дима поймал себя на том, что почти оторвал рукав у Жнечковского пиджака и с трудом удерживает себя на месте, чтобы не поучить бывшего товарища хорошим манерам. Останавливала только сама Ленка, холодным движением во второй раз избавившаяся от нежеланных объятий.

— С вашего позволения я пропущу сей праздник, — отрезала она. — Очень много работы.

Дима невольно восхитился тем, как она держалась со Жнецом. Ему бы такое самообладание — скольких бед мог бы в жизни избежать! Но чем бог обделил, того и искать не стоит. И зря Жнец об этом снова забыл.

— Какая работа, когда такая встреча? — так и не понял намека Жнец. — Давайте-ка лучше мы ее в ресторане все вместе отметим! Я приглашаю!

Дима даже хмыкнул, представив себе, что Ленка способна ответить на подобное предложение, но она не позволила себе ни одной лишней эмоции.

— Вынуждена заранее отказаться, — холодно улыбнулась она. — Думаю, причину объяснять вам не стоит.

Жнец поморщился, а Дима резко выдохнул. Ему-то точно ничего объяснять было не надо. Он, в отличие от Жнеца, свои грехи не забывал. И, пожалуй, стоило восстановить память бывшему товарищу, раз уж на него напала столь несвоевременная амнезия.

— Да брось, Ленка! — уже серьезно проговорил Жнец. — Что ты из себя?..

— Елена Владимировна! — не позволила ему закончить Лена и поглядела на него с таким достоинством, что у Димы с очередной раз завернулась внутри мучительная нежность. — Будьте так любезны запомнить, господин Жнечков, и впоследствии воздержаться от панибратских обращений! Это вам не школа!

С этими словами она обогнула Жнеца и направилась наконец к выходу. Но свободно вздохнуть Дима не успел, потому что Жнец, как оказалось, еще недостаточно развлекся.

— Ладно, Елена Владимировна, сама напросилась! — заявил он и шлепнул Лену по обтянутому брюками заду. Она вскрикнула, а у Димы потемнело в глазах. Все остальное было как в кинофильме. Лена резко развернулась и замахнулась, чтобы дать Жнецу пощечину, однако он перехватил ее руку и снисходительно усмехнулся: — Отличная у тебя задница, сразу видно… Еп-та, Димон, ты че, охренел?!..

Это было последнее, что он успел сказать. Дима навалился, разом забыв обо всех проблемах, коими грозила такая его несдержанность, и жаждая только расплатиться со Жнецом за все свои несчастья. Сам напросился, гад такой! Кто тебя просил Черемуху трогать? Я же предупреждал!..

Жнец, отойдя от первого изумления, попытался было вывернуться, но куда там? Дима дорвался, и остановить его теперь можно было разве что бульдозером. Тело мигом вспомнило все стойки, а руки — заученные удары, и никакая Жнечковская защита не могла ему противостоять.

— Будет тебе и задница, Жнечков, и ресторан, и праздник! Все будет! Дай только срок!

— Да ты озверел, Корнилов!

Они схватились, как два заклятых врага, не чураясь никаких запретных приемов. Жнец пытался подавить массой, идя то в захваты, то в выверты. Дима молотил не глядя, редко пропуская ответные удары и только сильнее распаляясь от боли. Где-то на задворках всего этого безумства повизгивала Миланка и слышался испуганный голос Кирюхи, призывавшего отца перестать, но это был не тот случай, когда бы Дима его послушался. Он должен был доделать то, что не сумел двенадцать лет назад, чтобы отомстить наконец за Ленку так, как она того заслуживала, а заодно вытряхнуть из собственной судьбы загостившееся проклятие. И весьма поднаторевший в драке со дня их предыдущей схватки Жнец давал отвести душу. И плевать, что губа разбита, что глаз уже почти не видит, что вывернутая противником рука отказывается служить, — Дима видел только одну цель и знал, что победит! Он уже уложил Жнеца мордой в пол и заломил теперь его руку. Еще пара секунд, чтобы тот запросил пощады, чтобы ощутить эту победу, чтобы хоть раз за последнюю дюжину лет…

— Хватит! — взорвался в ушах жесткий Ленкин голос, в мгновение ока приведший в себя. — Утихомирились — оба! Корнилов, слезь с него! Ребенка перепугал, придурок! Жнечков, подбери сопли! Не умеешь драться — не лезь на рожон! А теперь — поклонились друг другу и разбежались каждый по своему углу! Гонг!

Ни Дима, ни, кажется, Жнец сами не поняли, почему подчинились хрупкой девчонке, которая еще пять минут назад шугалась от одной мысли о них. Но Ленка всегда была сильной. И против этой силы ни у него, ни у Жнеца не было приема.

Побитые, жалкие — они оба исподлобья смотрели на Ленку, не зная, что сказать. Зато она отлично знала.

— И чтобы я больше никого из вас здесь не видела! — припечатала обоих и опасно сузила глаза. — Жнечков — забирай свою машину и ищи другой сервис! Корнилов — уволен! С выговором! Благодарю за спектакль!

С этими словами она развернулась на каблуках и под гробовую тишину наконец покинула клиентскую зону.

Сзади едва слышно охнула Миланка.

На Диму как будто обрушилась многотонная глыба.

— Так вы не вместе, что ли? — кое-как выдавил Жнец, держась за ногу и с трудом поворачивая голову. — Я думал… слушай… и парень у вас…

Он кивнул на перепуганного Кирюху, смотрящего на Диму с таким мучением, что тому ничего не надо было объяснять. От протянул сыну руку, и тот мигом примостился к нему под бок, обхватил за талию и даже как будто всхлипнул. Да, Кирюха, натворил твой батя дел — и больше точно не расхлебаешь.

— Твоими стараниями, — усмехнулся Дима, не желая ничего объяснять. Он больше не злился на Жнеца: тот, на самом деле, не имел отношения ни к одному Диминому несчастью, так что и нынешний упрек был не особо справедлив. Но какая, в конце концов, теперь разница? Теперь надо думать, как спасти Кирюху от детдома, а он…

— Она что, так ничего и не знает? — как-то слишком серьезно и абсолютно непонятно спросил Жнец. Но Дима понял. Растрепал Кирюхины волосы, прежде чем ответить, утешая.

— Иди ты!.. Кирилл Евгеньевич!.. — посоветовал он и потянул сына в подсобку собирать вещи.