Глава 20.

Воспоминания из дневника Милы.

Смотрю в окно. Снег, что так волшебно падал на Новый год, превратился в лужи, которые замерзли через несколько дней. Январь, что плавно перетек в март. Волшебство, что сменилось банальной историей.

– Разминаемся, девочки, – голос Ирины Григорьевны отражается от стен.

Внутри пустота. Так нельзя не только танцевать, даже подходить к станку. Я не чувствую свое тело.

Помню однажды такое уже случалось. Ровно три года назад. В тот вечер мы были у Навицких. И было Рождество.

Я долго выбирала платье. Остановила свой выбор на красивом серебристом коктейльного типа. Никогда не знала, какой цвет ему больше нравится. Ведь у меня не было времени, чтобы это узнать. Внутри ликование и ожидание чего-то нового, необычного. Сегодня к нам на празднике присоединится Глеб.

Напрасные ожидания вытягивают все силы. А потом наступает такая противная пустота. Глеб был с девушкой. Ее звали Алина. Красивая. У нее были светлые волосы и голубые глаза. Она ассоциировалась у меня с ангелом, таким чистым, почти невинным. К сожалению, это только внешняя оболочка.

Весь вечер они шептались и переговаривались. Он дарил ей свою улыбку, рассказывал свои шутки. Мне же – ничего. Только один взгляд, что мазнул по мне, задержавшись только на платье. Они ушли спустя час. Но за это время я поняла, что он любит запеченное мясо, баранину в данном случае. Глеб пил только сок, что говорит о том, что даже слегка выпившим он не сядет за руль: я подсмотрела, они уехали на его машине. А еще он не ест торт. Не прикоснулся даже к маленькому кусочку. А он был очень вкусным, с прослойкой из шоколада, все как люблю я.

А главное, ему не понравилось мое платье. По возвращению домой я избавилась от него. Новое, сверкающее, модное, но не привлекающее внимание Глеба Навицкого.

Тогда вечером меня накрыла та же пустота. Глухая.

– Мила, Никита, сегодня снова пробуем дуэтный танец. Вперед, – Соня выбежала из зала, ее ярость еще долго витала в воздухе. А мне первый раз в жизни хотелось последовать за ней, прочь из зала.

Сейчас я не влюбленная принцесса, а пустой сосуд, что двигается как по учебнику, не вкладывая в свои движения и толику чувств. Самая страшная ошибка балерины.

– Мила, ты не дышишь! – Ирина Григорьевна прерывает наше подобие танца, – ноги твои не дышат, руки тоже. Где твои глаза? Улыбка? Соберись! Ты капелька, помни.

Я не дышу. Но когда внутри пустота, зачем дышать?

Я не видела Глеба несколько дней. Остались только смятые простыни в его спальне, подушка, что еще хранила его аромат и мое одиночество. Я не ждала от него цветов, не ждала каких-то высокопарных слов и признаний. Нет. Я прекрасно знала и понимала, что мой муж – Глеб Навицкий. Но не учла главного – знать и понимать это одно, а чувствовать – другое.

А я чувствую безумную обиду брошенного человека.

– Мила, у тебя что-то случилось? – заинтересованно спрашивает Никита.

– У меня все в порядке.

– Ты сегодня другая. Не такая как обычно.

– А какая я обычно?

– Улыбаешься ты обычно, даже если что-то не получается. Тебе очень идет эта улыбка.

– Никита, я тебе нравлюсь?

– Прошу прощения?

– Я тебе нравлюсь? Как девушка?

– Мила, – он смущенно опускает свой взгляд, – да, ты мне нравишься. – Никита, такой застенчивый мальчик, что часто на меня посматривал, я не могла этого не замечать. Только сейчас он уже не мальчик, он молодой парень, симпатичный. У него теплые руки, добрый глаза и красивое тело. В балете по-другому быть и не может.

– А почему я тебе нравлюсь? Что во мне тебе нравится? – мой голос звучит твердо, уверенно, хотя ее то мне и не хватает.

– Хм… ты милая, очаровательная, добрая, – Никита поднимает руку, проводит по моим волосам. Обычно они забраны в пучок, чтобы никакая прядь не мешала, но я уже успела их расплести. Когда волосы стянуты на затылке, через некоторое время начнет болеть голова.

– Ты бы трахнулся со мной?

Он резко убирает от меня свою руку, будто ее ошпарили кипятком. Я сама не понимаю, что я спрашиваю и главное зачем. Потому вопрос этот сам сорвался с губ.

Теперь пустота внутри принимает очертания гнева и ярости. В первую очередь на себя. Я позволила вытащить на поверхность то, что было скрыто, покоилось под тоннами пыли. И было от этого хорошо и правильно. Но не для Глеба.

А когда все это вскрылось, он бросил меня и ушел. Мы больше не друзья. Да и никогда ими не были. Тогда кто мы теперь друг другу?

– Прости, Никита. Я не знаю, что на меня нашло… – в глупой попытке извиняюсь я.

– Все в порядке, – возвращает он улыбку, – и… я бы ответил да. Но ты замужем, Мила.

Он подмигивает мне в неком подобии невинного флирта и уходит в мужскую раздевалку. А я остаюсь стоять посреди зала, одна. Как и все последние дни.

В нашей раздевалке шумно, после занятий всегда так. А в душевую стоит очередь.

Я слышу голос Сони. Она говорит громко, специально, для того, чтобы было слышно всем.

– Представляешь, Апраксина-Навицкая, видела на днях твоего Глеба в клубе. Он веселился с какой-то блондинкой. Красивой, надо признать, – провоцирует она меня.

Держу удар.

– Завидуешь, что не с тобой? – мы находимся по разные стороны, между нами стена душевой кабины. И я не вижу ее глаз, не вижу ее наглую ухмылку. Но чувствую ее превосходство сейчас над собой. Мерзкое чувство проигравшего, хотя мы с ней и не играли.

– Чему завидовать, Мила? Что он свой член сует и тебе, и еще какой-то левой девчонке? Увольте!

Нервы натянуты. А я на пределе своих возможностей. Обычно так бывает в конце занятий, когда думаешь, что силы тебя покинули, что лучше сделать уже невозможно. Вот твоя черта, через которую уже не перепрыгнуть. Но открывается второе дыхание, ты берешь себя в руки.

Больше всего меня напрягает другое: мне неприятно из-за слов Сони или из-за Глеба, что так просто ушел к другой после того, что было между нами?

– Да, жалко мне тебя, – не останавливается Соня, – так и будешь следить за его членом, чтобы он всю Москву им не перетрахал, пока делаешь свой неудачный арабеск.

Приближаюсь к ней. Мне все равно, что стали центром, все вокруг притихли и смотрят на нас. Ведь сейчас главные герои спектакля – мы.

– Что-то ты часто упоминаешь член моего мужа в своей речи. Поверь, Соня, я прослежу, чтобы он никогда не трахнул тебя. Пусть трахает всю Москву, но не тебя.

Выбегаю из душевой. У меня желание глотнуть свежего воздуха. Там, где я сейчас была, душно, зеркала запотели, а вокруг стоял смрад.

Наспех завязанное полотенце чуть не срывается с меня. Я даже не заметила этого.

– Мила, – Зойка оказывается рядом. Мы все в той же раздевалке, в нашем с ней уголке, – ты сказала слово… член, – она понизила голос до шепота, – и трах…трахаться, – улыбается, пытается не сорваться на смех.

– Боже, молчи, Зойка. Господи, прости меня, – отчего-то я вспоминаю эти слова молитвы, что часто произносит моя мама.

– Скажи это еще раз, – просит она меня.

– Что? Молитву?

– Нет же! Слово… член, – хихикает.

– Член, – теперь мы смеемся с ней вдвоем.