Глава 3

-- Опять этот чертов петух орет и не дает спать! Хотя, пожалуй, что и выспалась уже.  И тут Вера вспомнила... Быстро подскочив на своем жестком ложе она огляделась и убедилась, что нет, не сон приснился. И вокруг -- сарай, и сама -- ребенок. А за дверью, в той комнате что побольше, кто-то разговаривает. Осторожно подойдя к двери она прислушалась, но слов почти не поняла. Не решительно подняла руку и постучала в дверь. -- Ой, зря стучала-то... В своем доме кто стучит? Вряд ли у жителей такого сарая правила этикета в почёте. Дверь распахнулась и она увидела женщину, обычную женщину лет тридцати. Темная мятая туника коричневого цвета похожа на суконную, под ней юбка длинная, темно-серая, почти в пол и поверх -- грязный серый фартук. Лицо загорелое,сама крепко сбитая, волосы в узел скручены. -- Очухалась?-- голос грубый, сиплый. Смотрит -- не улыбнется. -- Есть-та хочешь? В желудке у Веры жалобно забурчало. -- Ну, пошли, пожрать дам, да делами заниматься пора. Вера зашла в комнату и села за стол. -- Чо расселась-та? Не госпожа чай. Помогай давай, мужикам уже ехать пора, а ты всё дрыхнешь. Кроме Веры и женщины в комнате был еще мужчина. Лет так сорока на вскидку, такой же грязноватый и мятый, лохматая бороденка, но волос без седины. А вместо суконной одежды -- кожа грубой выделки. И туника, и порты  до середины икр -- все из кожи. Куски кожи на одежде -- разного цвета. Не совсем разные, но какие темнее, какие светлее. Видно, что сперва красили кожу, а потом уже шили. И мальчишка подросток. Вот он-то как раз валялся на кровати и сладко потягивался. На нём видно только рубашку, такую же почти, как на Вере. Только ворот и рукава украшены вышивкой. -- Я не знаю, что делать. -- Голос с непривычки прозвучал сипло. Вера откашлялась и повторила -- Не знаю. Я не помню ничего. -- Чего не помнишь? -- Ну, вот я не знаю, кто вы такие... -- Чо, совсем не понимаешь? -- Тетка смотрела почти с опаской. -- Да я понимаю всё, только вот не помню. -- Вера не знала, как и объяснить. Слово "амнезия" тут было явно неуместно. Что-то сдерживало ее от того, что бы говорить откровенно. Мужик и тетка переглянулись. Тишина была такая, что Вере стало жутковато.  -- Дак эта, может она совсем дура стала? Как думаешь, Морна? Может ее эта, в город свезти? В тот дом-та, герцогский. Тама, навроде как, всех убогих принимают. Вере стало совсем жутко. -- Дак а дом-та?  Ты думай, чо говоришь-та... Ежели она дура -- дак ведь с ней же и заберут. Отойдет дом приюту, а мы все куда? Неееет... Ты об этом даже и не думай. И сказать никому не смей. Как слухи пойдут, так ее и заберут, а с нею и дом уйдет. Так что ты молчи, дурак эдакий, никогда ты не умел устроиться, и щас нас погубишь дурью своей. Молчи и молчи. И сказать никому не смей. И ты, Гантей, тоже молчи. Как дружкам проболтаешься, так и пойдем мы с отцом бедовать на улицу, и ты с нами пойдешь. Если хоть кому ляпнешь -- выпорю так, как в жизни не порола. Понял меня? -- тётка строго и требовательно смотрела на мальчишку. -- Дак а делать-та чего, Морна? -- А ничего не делать. Ты сейчас пожрёшь и в море, чё продашь, чё домой привезешь, да денег-та всех не пропивай, понадобятся теперь. А ты, Гантей, тоже с батькой ступай, да проследи, что ба не всё пропил, а мне потом всё доскажешь. -- Мааам, да не хочу я, меня Кореня звал с собой, мы договорились уже... -- Вот я тебя ещё спрашивать буду! Пока лов весенний -- опасностей нет и штормов нет, а деньга всегда нужна, тебе жа на одежку и на прочее. А вот осенью уж будешь дома сидеть. А сейчас -- шевелитесь оба. -- Морна, а с Линкой-та чё делать? -- Ничо. Сама я без вас ещё лучше разберусь. Она вона тихая, на людёв не бросается, без тебя я тута всё и решу. -- Ну, ты, Морнушка, всегда востра была дела обделывать. Светлая у тебя голова. -- Мужик явно обрадовался, что не придется ничего решать. -- Ну, ты не трепи тута языком-та. -- Мора аж улыбнулась неожиданному признанию. -- Садитесь, жрите, да и в путь, а с ней я уж сама. Она оглядела Веру с ног до головы и строго велела -- Поди к себе, там пожрёшь -- и сунула в руку кусок лепешки со стола. От неожиданности Вера молча взяла черствый кусок и вышла. Закрыла дверь и еле сдерживая слезы залезла на кровать -- без обуви ноги совсем озябли. Лепешка была черствая, но съедобная, а голод -- не тётка. Сидя в кровати она отщипывала кусочки хлеба и пыталась сообразить, как жить дальше и что можно сделать в такой ситуации. Не слишком понятно было, при чём здесь дом.