Глава 16. Зависим
Савелий.
«Я тебя вспомнила, Ветров», – слова Наны обжигают слух, разрядами в двести двадцать сотрясая тело. Разве не этого я хотел? Не эти её слова мечтал услышать? Тогда отчего всё сковало внутри стальными скобами, а рой шальных подозрений отравляет разум?
– И давно? – не узнаю свой голос. И без того низкий для моих семнадцати, сейчас он спустился ещё на несколько октав. – Давно ты о нас вспомнила?
– Когда в темноте ты сел рядом, а потом заговорил про крыс, – неуверенно отвечает Марьяна и теребит край коротких шорт. Она опять слишком близко. Взволнованно дышит и по-детски грызёт ногти. Огромными глазищами заглядывает прямо в душу и даже не представляет, как переворачивает мой мир здесь и сейчас. А он, этот самый мир, нужно сказать, давно трещит по швам!
Я никогда не влюблялся. Было как-то не до того. До детдома вообще считал, что любовь – это не про меня! Глупое чувство, лишающее человека разума и воли. Я смотрел на влюблённых пацанов из старшей хоккейной лиги и откровенно над ними потешался! Да и как не смеяться, когда здоровенный лоб, способный с локтя уложить на лопатки нападающего чужой команды, после игры сюсюкал с какой-нибудь расфуфыренной куклой, талым эскимо растекаясь у её ног. Едва сдерживая рвотные позывы, в такие моменты я обещал сам себе, что никогда не позволю какой-то там девчонке отравить мою жизнь.
Впрочем, попав в интернат, сдержать данное себе слово оказалось проще простого. Детский дом – это вообще не место для любви. Она обходит его стороной, как прокажённого больного! Нет, конечно, я общался со сверстницами и порой весьма откровенно, но никогда не чувствовал и малой доли того, что сейчас сводит меня с ума!
Я спрашиваю у Наны, когда она меня вспомнила, а сам пытаюсь понять, когда стал зависим от неё. В ту ночь на кухне или в момент удара подушкой по ушам? А может, на физике, когда впервые смотрел в её глаза вживую? Нет! Всё случилось немного раньше. В начале лета. В сером убогом кабинете Ольги Владимировны, директрисы нашего детдома, когда та, разложив перед моим носом фотографии семьи Свиридовых красочно расписывала преимущества переезда. Наивная, она уже не знала, как от меня избавиться, а я смотрел на подросшую девчонку с обезьяньим именем и уже тогда был готов на всё. Вот только я не учёл, что Нана за эти годы сильно изменилась и, к сожалению, не только внешне.
Беспощадный коктейль из её красоты и нескрываемого отвращения, проблесков человечности и унизительной жалости, трепетных касаний и лжи слишком убийственный для меня одного. Я запутался! Устал ошибаться, разочаровываться и постоянно прятаться за доспехами плохого парня – я не такой! Сложный, противоречивый, молчаливый и настырный – да! Но грубый и подлый – никогда! Однако рядом с Наной я перестаю быть собой!
Запускаю пятерню в волосы и жадно пытаюсь их вырвать! Чёрт! Как же меня ломает! От наивного её взгляда, который в любую секунду грозит придавить тонной высокомерия; от её ангельского личика, за которым так мастерски скрывается настоящая мегера; от касаний, таких нежных и ласковых, что кожа горит огнём, а мозги плавятся и стекают не туда.
Я слабак! Я снова готов дать ей шанс, хоть и знаю, что пожалею! Уже оступался и не раз! Потому и делаю шаг вперёд и десять назад. Потому и клянусь себе выкинуть её из головы, а сам не могу заснуть, понимая, что она ворочается за стенкой. Схожу с ума от ревности и ненавижу себя за слабость. Нарушая клятву, долбанным мороженым таю у ног Наны, стоит только девчонке коснуться меня взглядом. Хочу оберегать её, защищать, быть всегда рядом. А потом падаю, больно ударяясь о реальную жизнь!
Стоит признать: я понятия не имею, какая Нана настоящая! Та, что хамит и унижает, или та, что сейчас стоит передо мной и как заведённая кусает губы? За эти летние месяцы я слепил её образ из обрывков воспоминаний и фотографий, которые нашёл в её комнате, и наверно, ошибся: Нана в жизни совершенно другая, непохожая на себя в прошлом, а тем более, на девочку из моих снов. Меня распирает от желания схватить эту лживую обезьянку за плечи и вытрясти из неё правду, а вместе с ней всю злобу и заносчивость, чтобы снова увидеть в Марьяне Свиридовой мою Нану! Ту самую девочку, смелую и отважную, честную и отзывчивую, которая была моим светом все эти чёрные годы.
– Ты опять молчишь, Ветров! – несмело упрекает она и поджимает губки. Старается на меня не смотреть и продолжает мять джинсовую ткань шорт. Нам обоим неловко. Вдвоём. Наедине. В этой тесной гостиной необъятных размеров, где каждый глоток кислорода пропитан нашим смущением.
– А разве ты о чём-то спросила? – Губы невольно расползаются в улыбке. Смешная! И почему она всегда ворчит, когда я молчу?
– Ты обещал, что заберёшь свои слова обратно!
Боже, да когда она уже перестанет кусать губы! Такие нежные, аккуратно очерченные и слегка припухлые, они так и манят попробовать их на вкус! И снова в груди неприятно ёкает: пока я мечтаю, Булатов уже давно всё распробовал.
Отворачиваюсь. С силой сжимаю и разжимаю пальцы, разгоняя по телу кровь. Мне нужно отвлечься! Не думать о Нане, забыть о Булатове, вспомнить о себе!
– Раз обещал, значит, забираю! – Взглядом цепляюсь за фарфоровую статуэтку на полке.
– Все? – пищит за спиной Марьяна.
– Что «все»? – Неосторожно оборачиваюсь на тонкий голос и пропадаю в шоколадной бездне её глаз.
– Все слова забираешь?
Нана смотрит на меня неотрывно и доверчиво. Так по-настоящему и искренне, что посылаю лесом все опасения и позволяю себе поверить, что здесь, в эту самую минуту, вижу Марьяну настоящей! Заглушаю скрипучий шёпот интуиции, уверяющей, что ещё не раз пожалею о своём решении, и, полностью развернувшись к девчонке, игриво щёлкаю ту по вздёрнутому кончику носа пальцем.
– Все! – Не спешу отдёргивать руку от её лица и осторожно убираю за ухо выбившуюся прядь волос. – Я забираю назад все слова,Нана, которые когда-то тебя обидели.
– Я тоже, – заворожённо бормочет в ответ и снова впивается белоснежными зубками в алую мякоть нижней губы. – Мир?
Улыбаюсь и хочу кивнуть, но трель дверного звонка меня опережает.
– Пицца, – произносим враз.
Нана бежит в прихожую встречать курьера, а я – на кухню. Ставлю чайник и накрываю на стол, а позже невольно зажмуриваюсь, вдыхая аромат принесённой на кухню «Маргариты».
– Ветров, у меня сейчас желудок сам себя съест, а ты спишь! Доставай тарелки! – командует мартышка и выставляет на стол три коробки с пиццей.
– Куда так много? – Приподнимаю брови, попутно выполняя приказ Наны.
– Будем навёрстывать упущенное, Сава! – Пожимает плечами и втягивает носом ароматный, пропитанный плавленым сыром и свежеиспечённой булкой воздух. – Чувствую, мы ещё за добавкой побежим!
Нана нетерпеливо облизывается и потирает ладони.
– Сава! – жалобно стонет. – Тарелки!
– А! – смеюсь и протягиваю те Нане, а потом случайно ляпаю лишнее: – Прости, засмотрелся!
Шею вжимаю в плечи и невольно морщусь —вот идиот! Но Нана, видимо, настолько голодная, что ничего не замечает.
– Понимаю! – кивает она и пытается достать из коробки огромный кусок грибной пиццы. Тот обжигает её пальцы и не поддаётся, тягучими нитями сыра цепляясь за основание. – Я тоже не могу от этой вкуснятины глаз отвести! Налетай, Ветров, а то всё сама слопаю!
Нана бросает на меня хитрый взгляд и тут же начинает смеяться. Искренне. От души. Совершенно не думая, как выглядит со стороны, и не оглядываясь на мнение окружающих. Вот она настоящая! Живая! Эмоциональная! Сажусь напротив и, позабыв про голод, неустанно смотрю на её улыбку, ямочки на щеках и в сотый раз убеждаюсь, что идея с английским вышла весьма крутой! У пускай изображать из себя полного дурака было непросто, сейчас смело могу заявить: игра стоила свеч! А то ли ещё будет, когда Нана оценит результаты своих усилий на уроках в лицее.
– Ты мне так и не рассказал про татуировку, – с набитым ртом произносит Нана.
– А что с ней не так? – Откусываю огромный кусок от «Маргариты» – любимой пиццы отца. Глупо, конечно, но мысли о нём и маме ранеными птицами бьются в сознании.
– Тебе всего семнадцать, – Нана делает глоток сладкого чая. – Когда ты успел её нанести?
– Набить, – хмыкаю и тянусь за вторым куском пиццы.
– Что? – переспрашивает Нана и, оторвав губы от края чашки, вопросительно смотрит на меня.
– Татуировку набивают. Тонкой иглой.
– Фу, это должно быть больно? – Нана морщит нос, внимательно рассматривая рисунок на моей шее.
– Не больнее жизни, – усмехаюсь её наивности и тут же понимаю, что снова всё испортил.
Поза девчонки из расслабленной и немного вальяжной моментально становится напряжённой. Марьяна отодвигает от себя чашку и, сжав губы в тонкую полоску, отворачивается к окну.
Гнетущее молчание заполоняет собой пространство вокруг, а наше общение снова грозит откатиться на прежний уровень.
– Я набил её год назад. На свой шестнадцатый день рождения, – первым начинаю разговор.
– Так просто? – Марьяна продолжает смотреть в окно и нервно теребить пальцы. – Разве можно в шестнадцать?
– А кто мне мог запретить? – едва сдерживаю смех. – Ты меня плохо знаешь
– Я не о том, Ветров! – Нана возвращает своё внимание ко мне. – Ни один тату-мастер не возьмёт подростка без разрешения родителей, разве нет? Я как-то заикнулась, что хочу бабочку на плече, так меня чуть в порошок не стёрли. А у тебя вся шея в узорах!
– Так то тату-мастер в каком-нибудь салоне. Мне мою Сивый набил, в подвале. Мы тогда Федькой в бегах были. Почти неделю по подворотням слонялись. Нас, конечно, нашли, а тату, вот, осталась. Ох, и получил я тогда! – меня всё же пробивает на смех. И хотя ничего весёлого в той ситуации не было, меня забавляет ошарашенное личико Наны.
– Дурак! – бросает она и надувает губки.
– Тебе же вроде нравится татушка? – Ладонью касаюсь шеи. – Нет?
– При чём здесь твоя татушка? – краснеет девчонка. —Ты, Ветров, дурак! Зачем ты сбегал? Неужели грязные подвалы лучше детского дома?
– Лучше не подвалы – люди. Когда сидишь в четырёх стенах, как заключённый, а воспитатели то и дело примеряют на себя роль надзирателей, Сивый и такие, как он, кажутся спасением.
Чувствую, что разговор заходит в тупик, а пропасть между нашими мирами множится с адской силой. Вот поэтому и я люблю молчать! Поэтому хватаю очередной кусок пиццы и набиваю им рот. Хватит! И так напугал девчонку до чёртиков.
– Сколько тебе было? – Нана выискивает в чашке чаинки, не смея на меня взглянуть.
Я же молчу, не сразу уловив суть вопроса.
– Когда ты попал в детдом? – переспрашивает чуть настойчивее.
– В двенадцать, – чавкаю в ответ. Я хочу сменить тему, а не вдаваться в подробности.
– В двенадцать? – вскрикивает Нана. Она всё же набирается смелости и заглядывает мне в глаза. В её – вижу страх и застывшие в уголках слезы.
– Да, – и снова отвечаю односложно.
– Нет, – бубнит Марьяна, сквозь пальцы, прижатые ко рту, и мотает головой. – А что случилось с твоими родителями!
– Они погибли.
– И что никого не было, кто мог бы тебя забрать? Бабушки, дедушки, дальние родственники?
– Только бабушка, – печально улыбаюсь. – Она хотела меня увезти, но не успела.
– Тоже умерла? – одними губами произносит Марьяна, а в карих глазах плещется ужас.
– Нет! – Поспешно мотаю головой, чтобы дурёха перестала себя накручивать. – Бабуля жива, но из-за инсульта частично парализована и сама теперь находится на попечении государства.
– Мне жаль. Правда.
– Всё нормально.
– Родители разрешают тебе её навещать? – Не отстаёт мелкая заноза.
– Это невозможно, Нана.
– Она твой единственный близкий человек, а ты говоришь «невозможно»? – Читать нотации с важным видом Марьяна, верно, научилась от матери.
– Она живёт очень далеко. Но я иногда ей звоню.
– Сава, это неправильно…
– Погоди, обезьянка! – нагло прерываю нравоучения Марьяны и пальцем касаюсь своего подбородка. – У тебя вот тут соус!
– Тут? – Нана тыкает пальчиком, но всё мимо.
– Не-а, левее! Чуть ниже! Мимо, Нана! – наигранно сокрушаюсь , а сам переваливаюсь через стол и, замерев от девчонки в паре сантиметров, мизинцем смахиваю капельку соуса с её лица.
– Чего зависла?
Я уже давно вернулся на место и успел откусить ещё немного от своей пиццы, а Нана всё молчит.
– Мама рассказывала, что наши семьи дружили, – Марьяна обхватывает себя руками и откидывается на спинку стула.
– Это так.
– Тогда почему я тебя не узнала в двенадцать? Да и сейчас не могу вспомнить ничего из детства, – рассуждает вслух.
– Так бывает.
– А ты? Ты помнишь что-нибудь из нашего детства?
– О да! – Подобно Нане откидываюсь назад и вытираю салфеткой пальцы. – В свои седьмой день рождения ты рыдала возле сараюшки, а потом пыталась присвоить моих божьих коровок.
– Коробок! – вспыхивает Марьяна. – Да, что-то припоминаю. Мелкий, заносчивый мальчишка с наглой улыбкой! Так это был ты, Ветров?
Я хмурюсь, а Нана смеётся. Пусть так! Это лучше, чем больные воспоминания из детского дома. Тогда, в свои семь, я был счастлив, тогда у меня была семья!
– Почему мы не виделись после?
– Вы переехали, а мы остались в городе. Допрос окончен?
– Погоди! Я всё равно не понимаю, если наши отцы дружили, то почему мои родители узнали о тебе только сейчас? Почему не забрали из детского дома тогда, в двенадцать?
– Не знаю. —Я и сам не припомню, чтобы имя Игоря Свиридова звучало в нашем доме. Единственное исключение – поездка с отцом на каток. Но засорять голову Наны ненужными воспоминаниями, не хочу, а потому отмахиваюсь:
– Возможно, к тому времени их дружба себя изжила.
– Настолько, что мои родители не знали о смерти твоих? – не унимается Марьяна и задумчиво хмурится, будто никак не может вспомнить суть закона всемирного тяготения.
– Да мало ли что! – Смеющейся Нана мне нравилась больше. – Не помню, чтобы наши семьи к тому времени поддерживали какие-то отношения.
– И всё же, Сава, это как-то странно, не находишь? Им не было дела до тебя в двенадцать, зато сейчас ты у нас. – Я отрицательно кручу головой, а Марьяна продолжает искать зацепку:
– Как погибли твои родители, Ветров?
Нана даже не представляет, как больно мне говорить об этом: то, что для неё лишь праздное любопытство, для меня – целая жизнь. И всё же перешагиваю через себя и возвращаюсь в события пятилетней давности:
– Наш дом сгорел дотла. Дело было ночью. Как мне тогда сказали: мама и папа даже не проснулись – отравились угарным газом.
– Как страшно, Сава! – Марьяна округляет глаза, а потом задаёт вопрос, который и мне не давал покоя все эти годы : – А ты? Как тебе удалось выжить?
– Той ночью я сидел с тобой в подсобке спортивной гостиницы. Глупая игра в прятки спасла мне жизнь.
«Ты спасла мне жизнь», – мысленно добавляю и, бросив в коробку недоеденный кусок пиццы, ухожу к себе. Резко. Не прощаясь. Не оглядываясь на Марьяну. Чёртовы картинки из прошлого слишком близко подобрались к горлу, раздирая то солёными кристаллами слёз. Никто! Никто и никогда не должен видеть меня уязвимым! Тем более Нана…