Глава 22. Жестокая правда

Марьяна. 

Тяжёлые шаги отца назойливым гулом отдаются в ушах. Понурый и растерянный папа бессмысленно ходит по кухне, то и дело поглядывая на смартфон. Смотрит ли он на время или ждёт звонка – не знаю, но точно так же не нахожу себе места.

– Папа, – осторожно зову его, устремляя взгляд к приоткрытому окну.

Золотая осень во дворе играет яркими красками. Солнечными, тёплыми, радостными. Только на душе беспробудная слякоть.

– Нам в любом случае нужно в больницу, дочь, – суетливо отзывается отец и хватает с подоконника наполовину пустую пачку сигарет. А потом оборачивается. Смотрит на меня как-то странно, с толикой разочарования, что ли. Нет, я привыкла! Никогда раньше в глазах отца я не видела гордости или одобрения, но сейчас от его немого взгляда по коже бежит холодок.

– Конечно, – отвечаю с готовностью. Спасти Саву – единственное, что сейчас хочу, и цена не имеет значения. Но под пристальным вниманием отца теряюсь, никак не могу подобрать нужных слов.

– Не знала, что ты куришь, – ляпаю первое, что приходит на ум. Говорить на отвлечённые темы всегда проще, чем открывать душу. С последним, надо сказать, у меня всегда были проблемы.

Впрочем, отец тоже не спешит к откровениям, хотя вижу: его что-то гложет. Волнение за Саву, осознание, что едва не потерял меня, шаткое положение собственного имени – неважно! Таким подавленным и беспомощным я раньше никогда его не видела. Или видела?

В памяти рваными фрагментами всплывают картинки из прошлого: та проклятая ночь, салон отцовского авто, привкус дыма в воздухе и папа, отрешённый, потерянный, напряжённый. Гоню ненужные воспоминания прочь: сейчас главное – это Сава!

Со скрипом отодвигаю стул и робко подхожу ближе к поблёкнувшей фигуре отца. Выворачиваю пальцы на руках. Не чувствуя боли, кусаю губы и мысленно умоляю папу со мной поговорить.

– Закуришь тут, – заметив моё приближение, он отрешённо ведёт плечом, продолжая стоять ко мне вполоборота. Голова опущена, спина колесом. Отец напоминает сейчас побитого пса. Впрочем, я не лучше.

– Во всём, что случилось, моя вина́, папа, – не знаю, с чего начать, как объяснить, что несмотря на страх, я выбираю Саву. Старик лишь хмыкает, давая понять, что не воспринимает меня всерьёз.

– Всё было бы сейчас по-другому, – не оставляю попыток достучаться. – Ветров наспех позавтракав, убежал бы на тренировку. Мама снова завела бы разговор о моём возвращении на лёд. А ты… ты бы строго на меня посмотрел, улыбнулся и поспешил отправиться по своим делам.

Глупые слёзы щекочут горло, сбивают в пену и без того спутанные мысли.

– Папа, – шмыгаю носом, но отец продолжает смотреть мимо меня. Пускай! Закрываю глаза и вновь даю волю словам: – Всё, абсолютно всё могло быть иначе, не испугайся я на дурацкой физике сесть рядом с Савой, но я струсила. Понимаешь? Ветров впустил меня в свой мир, а я его предала, пошла на поводу дурацких страхов. Я слабачка!

Не спешу открывать глаза: так проще, так можно не бояться, что тебя осудят.

– Ты бы не закурил, папа.

Слышу, как отец отходит от подоконника.

– Ветров не оказался бы сейчас за решёткой, а я не стояла перед тобой с разбитым лицом и сердцем.

Корю себя за слабость, за чёртову зависимость от мнения окружающих. К чему всё это меня привело?

– Иди ко мне, – отец раскрывает объятия, такие нужные, до дрожи необходимые в этот трудный для нас обоих момент, и притягивает меня к своей груди. – Не вини себя, дочь. Людям свойственно выбирать неверный путь. Ошибаться. Раскаиваться. Пытаться всё исправить, а потом снова наступать на те же грабли. Это жизнь.

– Я очень боюсь, что на меня начнут показывать пальцем, – носом тычусь в пропахший дорогим табаком пиджак отца. – Не выдержу издевательских смешков в спину. Сомневаюсь, что сдюжу противостоять наглости Булатова. Сломаюсь. Опозорю себя, тебя, маму и самое страшное, что впустую.

Голос дрожит и срывается в шёпот. Непослушными пальцами цепляясь за мощные плечи, надеюсь найти ответы.

– Я тебя понимаю, дочь, – колючим подбородком отец спутывает мои волосы. – Как и не могу пообещать, что будет иначе. Поэтому и ни на чём не настаиваю.

– Но если я снова пойду на поводу своих страхов, то потеряю Ветрова навсегда.

– Первая любовь редко бывает счастливой, дочка, – усмехается отец. – Ты так и так его потеряешь.

– Я не об этом, – еле сдерживаю себя, чтобы не начать спор. Это всё потом. Сейчас важнее другое. – Если я промолчу, Саву отправят в колонию.

– В любом случае я сделаю всё, чтобы этого не случилось, – уверенно отрезает старик, а я до одури хочу ему верить. А ещё понимаю, что и сама готова на всё. Пусть дрожат коленки, а будущее кажется непроглядно мерзким, все вместе мы справимся. Обязательно!

– Я тоже, пап, – всё сильнее прижимаюсь к родному теплу. Выбор сделан, но как же сложно его озвучить. – Я согласна. Пресса, медики, Булатов – что угодно.

– Я в тебе не сомневался, – моего лба касаются тёплые губы, а в отцовском голосе слышны нотки облегчения. Неужели судьба Савы заботит папу сильнее моей, да что там, сильнее собственной репутации?

– А если у нас не получится? – осторожно забегаю вперёд.

– Всё может быть, Марьяна, – отец отстраняется и тяжело вздыхает. – Есть вещи, которые от нас не зависят. Но поверь, я приложу максимум усилий, подниму на ноги всех, кого знаю, чтобы Савелий вернулся к нормальной жизни.

– Зачем тебе это? – отец никогда не был сентиментальным, да и Сава нам даже не родственник – так обычный детдомовец.

Папа хмурится и снова направляется к окну. Молчит. Достаёт очередную сигарету и нервно щёлкает зажигалкой.

– Почему вы с мамой забрали Саву из интерната только сейчас? – в голове ураганом проносятся вопросы. Мне не показалось: отец переживает за Ветрова больше, чем когда-либо беспокоился за меня.

– Раньше мы не подозревали, что он там, – кольца едкого дыма бесследно растворяются в воздухе, отравляя своей вонью всё вокруг. – Ирина случайно нашла Савелия в детском доме.

– Хочешь сказать, что ты не знал о пожаре, о смерти его родителей? Вы же были друзьями, как такое возможно?

– Знал, – глухо отвечает отец, выпуская новую порцию яда в воздух.

– Тогда почему ты не озаботился судьбой парня сразу? – голова идёт кру́гом. Понимаю, что сейчас не время для разговоров, что на счету каждая секунда, но неуёмное любопытство раздирает душу, а внезапно озарившее разум прозрение рвётся на волю: – Папа, если бы Сава попал к нам в свои двенадцать, сейчас ничего этого не случилось. Он был бы нормальным, папа!

– Не выдумывай, дочь, – рявкает отец, словно я наступила ему на любимую мозоль. – Савелий и так нормальный.

Отец яростно тушит окурок и, опустив голову вниз, неподвижно рассматривает собственные тапки.

– Как можно быть настолько слепым? – смахиваю надоевшие слёзы. – Ветров же весь переломанный. Никому не верит. Никого к себе не подпускает. Он как ёжик колючий прячется от этого мира под маской жестокости и равнодушия, под бронёй из своих татуировок. Эта чёртова жизнь прошлась по нему вагоном, доверху гружённым металлом. Саве больно! Ему постоянно больно! А ты говоришь «нормальный»?

– Я не знал, Марьяна! – гремит отец.

Широкой ладонью он раздражённо трёт лоб. Глаза зажмурены. Каждая мышца на лице напряжена.

– Не знал!

– Можно было догадаться! – позволяю себе повысить голос. Сейчас мы оба на нервах, но в отличие от меня отец знает правду. – Ты мог навести справки. В конце концов, связаться с его бабушкой. Но ты даже не попытался его найти! Пять лет ада – вот цена твоего равнодушия!

– Хватит, Марьяна! – разъярённым львом подлетает ко мне отец. Взгляд обезумевший, волосы на голове стоят дыбом. Ещё мгновение, и новая пощёчина не заставит себя долго ждать. Плевать! Теперь знаю, что душа болит куда сильнее тела.

– Я был уверен, что Савелий погиб в ту ночь вместе с родителями, понимаешь? – едва сдерживая свой пыл, дребезжит отец. – Мне сказали, что в пожаре никто не выжил. Никто!

– Ветрова в ту ночь не было дома, – качаю головой, невольно окунаясь в воспоминания пятилетней давности. Кто бы мог подумать, что детская игра и нелепое стечение обстоятельств спасут Саве жизнь.

– Теперь я знаю, поэтому парень здесь, поэтому я в ответе за него, – поджав губы, отец пристально смотрит на мою разбитую щеку. – И за тебя тоже.

– Ладно, – несмело киваю. – Прости.

– Если вопросов больше нет, то нам пора ехать, – моментально берёт себя в руки папа и подталкивает меня к прихожей.

– Ладно, – снова киваю и, сунув голые пятки в кроссовки, послушно отправляюсь в больницу.

Неудобные вопросы. Неприятные процедуры.

Несколько часов под пристальным надзором отца, шурша бахилами, хожу из одного кабинета больницы в другой. Анализы, осмотры, протоколы, фотоснимки. Стараюсь не замечать сочувствующих взглядов врачей и вздохов медсестёр.

«Ты глянь, какая молоденькая».

«Слава богу, этот негодяй ничего не успел».

«Вот подонок! Руки бы ему оторвать».

Интересно, узнай они, что опоил меня и избил губернаторский сынок, на чью сторону перебежали бы? Судя по обречённому взгляду отца, не на мою.

Папа ходит за мной как тень, постоянно с кем-то созваниваясь или общаясь в мессенджере. Вид уставший и недовольный. А я боюсь спросить о главном. Жить с верой в чудо куда проще, чем под глыбой суровой реальности.

– Марьяна Игоревна, пойдёмте со мной, – молоденькая сестричка с толстенной русой косой до пояса, едва уловимо касается моей спины, подталкивая к кушетке. – Сейчас, Аристарх Карлович, обработает ссадины, и мы вас отпустим.

– Выглядит жутко, – склоняется надо мной пожилой мужчина в белом халате. – Но на самом деле, ерунда. День-два и краснота спадёт, а если не станете лениться и своевременно будете наносить на место удара мазь, то и следа не останется.

Киваю, натягивая на лицо измученную улыбку. Я устала. Здесь, в больничных стенах, отчего-то особенно остро ощущаются последствия бессонной ночи.

– Вот и все! – потирает ладони старик и шустро возвращается к своему столу.

– Спасибо! – спрыгиваю с кушетки и подхожу к отцу.

– Как быстро будут готовы результаты анализов? – не отрываясь от экрана смартфона, гремит он. Голос глухой. На лице залегли глубокие тени.

– Полагаю, завтра, – смотрит из-под густых бровей врач. – Ближе к вечеру.

– Поздно, – заключает папа и не прощаясь тащит меня за собой к выходу. – Они нужны мне сегодня!

– До свидания, – на бегу виновато пожимаю плечами, сгорая со стыда от отцовского невежества.

Коридоры клиники кажутся бесконечными. Однообразные. Мрачные. Бездушные. Пропитанные человеческой болью и сдобренные щепоткой надежды. Мне приходится в три ноги бежать по ним за отцом, позволяя себе изредка морщить нос от резких больничных запахов или безотрадного вида некоторых пациентов. Глядя на последних, благодарю Бога, что ночь с Булатовым отпечаталась только на моей щеке. Сейчас понимаю: мне несказанно повезло!

Не знаю, как отцу удаётся не заплутать в больничных лабиринтах и в считаные минуты найти выход к парковке. Как малый ребенок, радуюсь ветру и наслаждаюсь возможностью вдохнуть осеннюю прохладу полной грудью. Самое страшное позади, верно? На долю секунды поднимаю голову к небу. Голубому и чистому. И в тысячный раз шепчу «спасибо».

– Марьяна! – рычит отец. – Живее!

Пока я рассыпаюсь в благодарностях, папа успевает дойти до своего авто и даже завести его.

– Сейчас куда? – как можно скорее занимаю место рядом и, закинув медицинские выписки на приборную панель, пристегиваюсь.

– В участок.

– К Саве?

– Нет, – горько усмехается отец, потирая лоб, и выезжает с парковки.

Молчу. Жду, когда папа соизволит мне что-нибудь объяснить, но тщетно. Отец чертовски сосредоточен на дороге и собственных мыслях и совершенно не замечает меня.

– Папа, – от волнения заламываю пальцы на руках. – Его же отпустят? Правда?

И снова смешок. Там, в больнице, мне не показалось: отец чем-то серьёзно расстроен.

– Что-то не так, пап? – не уверена, что готова услышать правду, но не спросить не могу.

– Не отвлекай, Марьяна! – шипит отец, не желая со мной говорить.

– Просто скажи и я заткнусь!

Неужели ему невдомёк, что я тоже волнуюсь, наверно, даже больше, чем кто-либо. Для папы Сава лишь сын погибших друзей, для меня – целый мир!

– Ты мне мешаешь! – цедит старик и в подтверждение своих слов непривычно резко заходит в поворот. Не успеваю схватиться за ремень, как внезапно загоревшийся красный вынуждает отца отчаянно затормозить. И снова меня бросает в сторону.

– Я имею право знать! – требую объяснений, пока алые цифры на светофоре ведут обратный отсчёт. – Что случилось?

– Ты! – разочарованно выдыхает отец. – Ты случилась! Непутёвая! Проблемная! Бестолковая!

– Папа? – испуганно бормочу, ни черта не понимая.

– Что «папа»? – могучий бас заполняет салон, а я всем телом вжимаюсь в кресло, поторапливая секунды бежать быстрее.

– Скажи мне, что я предъявлю Булатову? Это? – в лицо летят бумаги с приборной панели. – Или, может, твою размазанную тушь? Или лёгкое покраснение, которое уже завтра сойдёт на нет. Ни одной существенной травмы! Ни черта!

На миг перестаю дышать. Хмурясь отказываюсь верить в услышанное.

– Ну извини, что я здорова! – сердце уходит в пятки, пока взглядом скольжу по напряжённым чертам отцовского лица. Неужели он говорит серьёзно? – Ты был бы счастлив, если Антон сделал из меня инвалида?

– Не неси чушь, Марьяна! – огрызается он и резво стартует на зелёный. – У Булатовского щенка переломаны кости и череп всё больше напоминает куб. Тебе не кажется, что он заплатил слишком высокую цену за одну только пощёчину?

– Нет! – слёзы наворачиваются на глаза. – По мне, и этого мало!

– А судье, которого интересуют только факты, более чем достаточно, чтобы обеспечить Савелию небо в клеточку!

– Но…, – пытаюсь возразить, но пугающая перспектива голодным псом разрывает сердце на части.

– Нас с этими бумажками даже слушать никто не станет, – сжимая руль, продолжает отец. – Особенно если ещё и анализы твои будут чистыми. Мы слишком долго ехали в больницу, а Сава чересчур жестоко избил этого урода, понимаешь?

Понимаю, но мерзкая горечь лишает голоса. Отворачиваюсь к окну и даю волю слезам. Вот он мой настоящий отец. Расчётливый и бездушный. Другой бы на его месте благодарил Всевышнего, что с дочерью всё нормально, но моему до меня всё так же нет никакого дела.

– Когда будешь разговаривать с прессой, постарайся пустить слезу, – отец словно не замечает, что я и так вся зарёванная. – И вообще, будь поубедительнее. Поняла? Никаких «не помню», ясно?

– Да, – рукавом толстовки смахиваю солёные разводы с щёк.

Мой персональный ад начинается спустя час в кабинете следователя. Рядом отец всё с тем же неприступным выражением лица и адвокат. Из раза в раз я повторяю одно и то же. Там, где не помню, вру! Не из-за отца, а чтобы помочь Саве. Стараюсь быть убедительной и жалкой, но от дотошных расспросов схожу с ума, а под пристальным вниманием следователя теряюсь. Мне кажется, он видит меня насквозь, отчётливо чувствует ложь и совершенно не настроен мне помогать.

Из отделения выхожу, как выжатый лимон. Пожалуй, больничные коридоры – ничто, по сравнению с серостью полицейского участка. И только въедливая мысль, что Ветрову сейчас ещё хуже, не даёт опустить руки.

На встречу с журналистами я приезжаю совершенно без сил. Мне даже не приходится притворяться: страшная, побитая, потерявшая интерес к событиям вокруг. Я монотонно пересказываю всё, что знаю, и как обещала, реву. Стараюсь не замечать фотовспышек и не думать, что завтра о моём позоре узнаёт весь город.

Домой я возвращаюсь под вечер. Голодная. Измождённая. Одинокая. Мне трудно смотреть на отца. Ещё сложнее с ним заговорить. Сейчас я его ненавижу! Он мог помочь мне пройти этот путь не в одиночку, быть рядом не только территориально, но и как настоящий отец. Увы, таковым он никогда и не был.

Игнорирую расспросы матери. Гоню от себя аппетитные ароматы приготовленного ею ужина и, наплевав на урчание в желудке, поднимаюсь к себе. Дверь закрываю на ключ и подпираю стулом. А потом прямо так, в несвежей толстовке Савы, ложусь на кровать. Колени прижимаю к груди, руками обнимаю подушку и тихо плачу, незаметно растворяясь в глубоком сне.

Я просыпаюсь слишком рано. На улице ещё темно, а сердце, не успев восстановиться, всё так же ноет. Но как бы я ни пыталась, снова заснуть не удаётся. Усевшись по-турецки, смотрю в пустоту. Кутаюсь в толстовку, будто в объятия Ветрова. И опять реву.

Когда за высотками на краю города появляются первые отблески зари, решаюсь спуститься. Я голодна, да и губы растрескались от дикой жажды. Не включая свет, мягкой поступью перебираю ступени и плетусь на кухню. Но когда прохожу гостиную, замечаю неяркое мерцание лампы в отцовском кабинете. Позабыв про еду, крадусь ближе. Дверь слегка приоткрыта. Не сильно. Но щёлки хватает, чтобы всё рассмотреть.

Отец сидит за дубовым столом и курит. Снова. Рядом початая бутылка с какой-то гадостью. Куча бумаг. Включённый ноутбук и не перестающий пиликать смартфон. На отце всё тот же деловой костюм, что ещё с утра пропах табаком. Несвежий. Помятый. Галстука нет. Верхние пуговицы сорочки небрежно расстёгнуты. Мне даже становиться немного жаль старика. Ему больно. Смертельно больно. Правда, не за меня. За Саву. И вроде я разделяю его боль, но где-то глубоко внутри гадкий червяк маленькими кусочками пожирает душу: за меня отец ни разу так не волновался.

Обвожу взглядом его взлохмаченные волосы, подёрнутые сединой, и вмиг постаревшее лицо, а сама никак не пойму, когда Ветров успел занять столько места в сердце моего отца. Оказывается, то всё же у старика имеется. Уже хочу отойти от двери и продолжить путешествие на кухню, как тишина спящего дома нарушается тихим голосом мамы:

– Что ты здесь делаешь, Нана?

От неожиданности вздрагиваю и отскакиваю от двери. Благо, папа ничего не слышит: так глубоко он увяз в своих мыслях. И это к лучшему. Отец терпеть не может, когда без спроса нарушают его личное пространство. А гадостей в свой адрес я сегодня услышала достаточно.

– Хотела попить, увидела свет, – сумбурно пытаюсь объяснить, почему подглядывала за отцом, но чувствую: всё не то. Да и мама не особо слушает мои банальные оправдания, с лёгким намёком на осуждение качая головой.

– Что с папой? – встревоженно озвучиваю вопрос, который не даёт покоя.

– Он просто волнуется, – тушуется мама и, подхватив меня под локоть, тянет на кухню.

– Но почему?

Ловлю на себе недоумённый взгляд.

– Мы все волнуемся за Саву. Разве нет?

– Да, конечно, – спешу с ответом. – Только ты выглядишь, как обычно. Не запираешься в ванной комнате. Не пьёшь успокоительные. Не куришь. Тогда почему папа так реагирует?

– Я тебя не понимаю, Нана.

Поправив поясок на шелковом халате цвета переспелой вишни, мама суетливо наполняет водой чайник.

– У меня в мозгах ничего не сходится, – пытаюсь помочь и непослушными руками достаю с полки пачку чая и сахарницу. – Папа сказал: родители Савы были вашими друзьями.

– Верно. Я вроде тебе уже объясняла.

– Да, но я запуталась!

Мама включает чайник, а я засыпаю заварку. Правда, от волнения слегка перебарщиваю.

– Разве не принято приезжать на похороны друзей?

– Нана, я упорно тебя не понимаю.

– Ваши лучшие друзья погибли, а вы не приехали с ними проститься, ни разу не были на их могилах. Иначе как объяснить вашу уверенность в смерти Савы?

– Лучшие? – улыбается мама. – Я бы так не сказала. Марина и Дима всегда были нам просто хорошими знакомыми, не более того. С отцом Савы Игорь одно время вел совместный бизнес. Но, насколько мне известно, общие интересы наших семей развеялись задолго до пожара.

– Просто знакомые?

– Что тебя удивляет? – мама садится к столу и, перекинув ногу на ногу, вопросительно хлопает глазами.

– Вы такие сердобольные у меня!

Я никак не могу понять: то ли мать действительно ничего не видит, то ли меня считает дурой. Детей «просто знакомых» никто и никогда не побежит усыновлять. За них ни у кого от волнения не сносит крышу! Тем более у таких, как мой отец.

– Нана! – огрызается мать и строго на меня смотрит. Губы поджаты. Глаза горят праведным гневом. Ну конечно, в этом доме говорить правду в лицо – недопустимая роскошь. Меня тошнит от родительского лицемерия.

Чтобы не наломать ещё больше дров, отвожу взгляд и тянусь за ложками. Вот только эмоции сдерживать ещё толком не научилась.

– Вам было плевать на родителей Савы, да и на его судьбу тоже, – с грохотом ложки валятся из рук. Наклоняюсь, чтобы их поднять и наконец обличить свои перепутанные мысли в слова. – Настолько плевать, что вы даже на похороны не приехали. Зато сейчас в голос стараетесь меня убедить, что не могли пройти мимо Ветрова в детском доме. К чему эта пафосная ложь? Вам всегда была безразлична судьба парня. Что изменилось? Почему Сава вам вдруг перестал быть чужим?

– Нана, ты выдумываешь проблему там, где её нет, – как ни в чём не бывало, мама пожимает плечами. Вот только её острые ноготки с идеальным маникюром немного нервно постукивают по столешнице. – Сава сын наших знакомых. И он нуждался в нас!

– Ничего подобного! – бросаю ложки в раковину, не заботясь, что новая порция шума разлетается по всей квартире. – Не выдумывай то, чего нет. Просто скажи как есть!

– Дочка, чтобы помочь человеку не всегда нужна причина. Иногда достаточно душевного порыва.

– Ты себя слышишь? – становится смешно. – Где были твои душевные порывы, когда отец меня избивал?

– Нана! – гремит мать и вскакивает со стула. – Не забывайся! Игорь ни разу не ударил тебя беспричинно. Мы с отцом тебя любим. В тебе одной весь смысл нашей жизни.

– Серьёзно? – развожу руками, не переставая смеяться. Только смех мой до одури горький и нервный. – Тогда почему отец в своём кабинете переживает не за меня, а за Саву?

– Ах, вот в чём причина! – выдыхает мать. – Тебя задевает, что всё внимание отца обращено не к тебе?

– Да при чём здесь это! – срываюсь на крик. – Я просто хочу знать правду!

– Правда в том, Нана, что ты выросла избалованной эгоисткой! Савелий, рискуя своей свободой, бросился тебя защищать, а ты по-детски ревнуешь отца. Боже мой, где твоя совесть, дочь?

– Как ты ловко всё перевернула! Ну надо же! – качаюсь на пятках, лихорадочно заправляя спутанные волосы за уши. – Выходит, отец исключительно ради меня спасает Саву, да?

Мама кивает. Немного настороженно. Но всё же.

– Поэтому по дороге в участок отец так убивался, что мне слишком мало досталось от Булатова!

– Что? – мама прикрывает ладонью рот.

Мы обе молчим. В глазах каждой блестят слёзы. Чувствую, мама знает ответ, но по какой-то причине продолжает мне врать.

– Ирина, что за шум? – так не вовремя на кухню заходит отец. Орлиным взглядом он осматривает владения и по нашим с мамой лицам пытается составить картину происходящего.

– Всё хорошо, милый! Есть новости?

Вот только папа не дурак! Он видит наши слёзы и трясущиеся подбородки. Наверняка слышал обрывки фраз и все понимает. Но как отменный актёр продолжает играть роль:

– Марьяна, какого чёрта ты здесь устроила! Шагом марш в свою комнату и если уж соизволила спуститься, то будь добра, приведи себя в порядок! Смотреть противно!

– Тоже мне новость! – шмыгаю носом. – Лимит нормального общения опять закончился?

– Нана, – лезет с упрёками мама. – Игорь прав! Умойся, причешись, сними этот безобразный балахон с себя, а потом поговорим. Спокойно. Все вместе. За чаем.

– Это без меня, – прогоняет зевоту отец. – Мне нужно срочно уехать.

– Ну конечно! – прикрыв глаза, усмехаюсь. – У тебя всегда есть дела поважнее собственной дочери!

Не дожидаясь очередной лавины оскорблений, несусь к себе. Снова совершенно одна. Снова наедине с пожирающими душу страхами. Какого лешего всё разом свалилось на мои плечи? Булатов, Сава, отец – жизнь словно испытывает меня на прочность, ждёт, когда сломаюсь. Тресну. Упаду. Сдамся. И если честно, я в шаге от этого. Происходящее вокруг – слишком для одной меня. Наверно, папа прав: я проблемная, бедовая, глупая.

Смотрю в окно, бесцельно копаюсь в шкафу с одеждой, пытаюсь отвлечься на новости в социальной сети и даже открываю учебник по физике, лишь бы только перестать думать о словах отца, своей никчёмной жизни и, главное, о Саве. Мысли о нём сводят с ума, а необъяснимое предчувствие надвигающейся беды, лишает последних крох самообладания. Я падаю. Прямо посередине комнаты. На пол. И не скрывая своих чувств, ору. Плевать, что меня услышат. Неважно, что подумают соседи. В своей боли я растворяюсь без остатка.

Не знаю, сколько проходит времени: я не смотрю на часы. Не пытаюсь зарядить севший мобильный: единственный человек, чей голос имеет значение, сейчас всё равно недоступен. Следуя маминому совету, ползу в ванную комнату. Собственное отражение вгоняет в уныние: это не я! Чёрные круги под глазами, распухший нос, вместо волос – мочалка. И эта мерзкая отметина во всю щеку. Что со мной стало? Где та Марьяна, которая ещё недавно горделиво задирала нос и умела звонко смеяться в лицо всем трудностям?

Умываюсь ледяной водой. Не жалея волос, деру их массажной щёткой. Но снять с себя толстовку Ветрова не поднимается рука.

Когда жажда становится невыносимой, а живот скручивает от голода, набираюсь смелости, чтобы спуститься. Надеюсь, что мать уехала в фонд, а отец всё ещё не вернулся. Правда, глубокий аромат арабики, насквозь пропитавший собой квартиру, намекает, что я снова просчиталась.

Маму нахожу в гостиной. Вопреки своим пунктикам касательно чистоты, она сидит на диване с кофейной чашкой в руках. Спина застыла в напряжённой позе. Взгляд устремлён к чёрному экрану телевизора. А градины слёз на её бледных щеках окончательно что-то надламывают внутри меня. Хлёстким ударом крапивы по оголённым нервам приходит осознание собственной жестокости. Это я довела мать до слёз. Она не ошиблась, сказав, что я чёртова эгоистка, в погоне за правдой бегущая по головам.

– Прости меня, – не решаясь приблизиться, стою на последней ступени и намертво цепляюсь за перила. – Я наговорила лишнего.

– Все нормально, Нана, – встрепенувшись, мама наспех смахивает слёзы, чтобы я не заметила. Поздно. – Мы все на нервах. Это нормально. Сделай себе кофе и иди ко мне. Нам надо поговорить.

Она хлопает свободной рукой по дивану и даже улыбается. По-доброму. По-настоящему. И я таю. Как мало надо моему истерзанному сердцу! Мне так не хватало мамы, её внимания и заботы, что радуюсь каждой крохе. Послушной собачонкой бегу на кухню и мысленно умоляю кофемашину работать чуть быстрее. А после, совершенно позабыв про сахар, спешу обратно. К маме. Хрупкая чашка дрожит в руках. Нежная кофейная пенка сливается в причудливые узоры. Но дойти до дивана я так и не успеваю.

Скрежет ключа в замочной скважине сменяется скрипом входной двери и вынуждает меня замереть. Уже в следующее мгновение на пороге появляется отец. А за ним взлохмаченный и измождённый, но такой родной Ветров.

– А вот и мы, – с неподдельной радостью в голосе сообщает папа и по-отечески хлопает Саву по плечу.

Он что-то говорит ещё. Активно жестикулирует, на ходу снимая ботинки. Его опустошающая депрессия бесследно испарилась. Отец снова бодр и свеж. Только всё это уже неважно.

Дурацкая чашка летит из рук, разбиваясь вдребезги о светлый ламинат. Вместе ней к чёрту посылаю свои страхи. Со всех ног бегу к Ветрову. Потеряв всякий стыд, запрыгиваю в его объятия и несвязно шепчу, как скучала, как ждала его, как люблю…

– Привет, обезьянка, – влажным дыханием щекочет ухо Сава, крепко подхватывая меня за ягодицы.

Между нами не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Вокруг нас – ни души. Наш мир одномоментно сужается до размеров тесной прихожей. Есть только мы.

Голоса родителей растворяются в гулком биении наших с Ветровым сердец, а мои губы безошибочно находят обветренные Савы. Прямо под носом ошеломленного отца мы на мгновение забываемся: слишком долгой и мучительной оказалась разлука.

Трепетное тепло обволакивает измученное сердце, являя собой любовь. Ни о чём не жалею, ничего не боюсь. В крепких руках Ветрова таю, как кусочек сахара в кипятке. Теперь знаю: всё не зря! Этот долгожданный момент стоил многочасового общения со следователем и недовольства отца. Всё отпускаю: обиды, подозрения, вопросы. Я счастлива. Я люблю.

– Кхе, кхе, – нарочито громко напоминает о себе папа. Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы понять: он в бешенстве.

– Нана! Господи! Стыд-то какой! – верещит мать и судя по её голосу, который становится всё громче, подбегает ближе. – Что всё это значит? Сава! Игорь!

– Нана, – нехотя оторвавшись от моих губ, шепчет на ухо Ветров. Сбивчиво. Тихо. Только для меня.

– Нана, – повторяет, с трудом совладав с реальностью. – Ещё немного и твои родители вернут меня за решётку.

– Глупости, – губами тянусь за новой порцией счастья. – Я люблю тебя, Ветров. Слышишь?

– Гори оно всё синим пламенем, – срывается Сава и начинает кружить меня по коридору, сильнее прижимая к своей груди.

От него пахнет потом и чужой грязью. Волосы засаленные. Одежда мятая. А отросшая щетина бесцеремонно царапает нежную кожу моих щёк. Кто бы мне сказал, что однажды именно это сделает меня счастливой, рассмеялась в лицо. Зато сейчас выпустить Саву из жадных объятий просто не могу. Это сильнее меня. Я скучала. Неистово. Невозможно. До боли скручивающей в три погибели. До ледяной дрожи, сводящей в судорогах тело. Я так боялась потерять Саву, что до сих пор не могу поверить: Ветров вернулся.

– Савелий! – гремит отец, сотрясая стены. – Поставь Марьяну на ноги немедленно! Не вынуждай меня пожалеть о твоём освобождении.

– Что я говорил? – усмехается Ветров и опускает меня на пол. – Ещё успеем наверстать упущенное, обезьянка!

Сава игриво подмигивает, а я, не сдерживая улыбки, киваю. Больше нас ничто и никогда не разлучит.

– Боже, что за вонь? – морщится мама, аккуратно прикрываясь ладонью. – Савелий, немедленно ступай в душ!

– Ладно, – воодушевлённо соглашается Сава и щёлкает меня по носу. – Ирина, права! Я похож на бомжа. Я скоро, не волнуйся!

Ветров срывается с места и, постоянно оглядываясь в мою сторону, спешит к лестнице.

– Главное, что тебя отпустили! – заворожённо шепчу, зубами терзая зацелованные губы, а потом оборачиваюсь к отцу, напрочь позабыв про его недавнее рычание. – У нас всё получилось, правда? А ты сомневался!

– О чём ты, Нана? – на мгновение замерев, непонимающе смотрит мне в глаза Ветров.

– Булатов забрал заявление. Мы победили! – ликую от переизбытка радости, еле сдерживая себя, чтобы не захлопать в ладоши, как в детстве.

– Правда? – Сава переводит недоумённый взгляд на отца. Интересно, почему папа ему не сказал?

– Нет! Нет! – взмахивает руками старик и на глазах сникает. Отцовский взгляд вмиг перестаёт искриться, и даже моё неприличное поведение отступает на задний план. – Марьяна слишком торопит события. Статья в газете ещё даже не вышла!

– Какая статья? – наступает очередь Ветрова хмуриться. – О чём вы говорите?

– Тогда как тебе удалось, папа? – не обращая внимания на вопросы парня, нападаю на отца. – Почему Сава дома?

– Это временно, – смахнув проступившие на лбу капельки пота, беспомощно пожимает плечами. – Адвокат постарался. На время следствия Савелий будет находиться дома под подпиской о невыезде. Но я не теряю надежды, что до суда всё же не дойдёт.

– Мне объясните! – требует Ветров, растерянно хлопая глазами. Голос сухой. Встревоженный. Получить свободу и тут же её лишиться – такая перспектива сведёт с ума любого.

– Я вчера утром сдала анализы, – подбегаю к Саве, – чтобы понять, чем накачал меня Булатов.

Вижу, как в напряжении заострились скулы на любимом лице, и чтобы хоть как-то разрядить обстановку, переплетаю наши с Савой ладони. – А ещё все-все рассказала журналистам, – чувствую, как ступаю по тонкому льду, как рука Ветрова в моей мгновенно каменеет, а ноздри широко и шумно начинают раздуваться. Какого чёрта, отец умолчал? На что надеялся?

– Зачем, Нана? – глухо произносит парень, выискивая весомую причину в моих глазах.

– Мы уверены, что Булатов-старший спустит дело на тормозах, когда узнает, как развлекается его сынок.

– Бред! – взрывается Ветров и, расцепив наши ладони, нагоняет отца. – Не надо никаких журналистов! Шума не надо! Отмените все! Пожалуйста! Не втягивайте Нану в это дерьмо!

– Поздно, Савелий! Да и не в интересах Булатова раздувать трагедию. Вот увидишь, парень, и недели не пройдёт, как его ублюдок заберёт заявление.

– Вы разве не понимаете, – Сава бесцеремонно хватает отца за рукав. – На кону репутация вашей дочери. Нану же сожрут!

– Иногда приходится чем-то жертвовать, Савелий, – едва справляется с собой старик, недовольным взглядом елозя по напряжённой ладони Ветра, продолжающей рьяно сжимать дорогую ткань делового костюма. – Репутация Наны против твоей свободы. Согласись, парень, неравные понятия. Первое отмоем, а вот начинать жизнь с колонии – заведомо её загубить.

Ветров насупясь мотает головой, а я, сжав губы, сглатываю очередной плевок в душу. Для меня само́й нет ничего важнее свободы Савы, но слова отца в очередной раз задевают за живое.

– Хватит болтать! – подаёт голос мама. – Предлагаю решать проблемы по мере их наступления. А сейчас, мальчики, вам обоим не помешает горячий душ и вкусный ужин.

– Да, – угрюмо соглашается Ветров и, утопая в своих мыслях, возвращается к лестнице. Проносится мимо, даже не взглянув на меня.

– Нана, хватит! – зовёт мать. Она, разумеется, видит, как жадно я смотрю на удаляющуюся фигуру парня и вот-вот разревусь. – Помоги лучше накрыть на стол, дочь!

Мы приступаем к ужину спустя полчаса в абсолютной тишине, лишь изредка нарушаемой лязганьем вилок по австрийскому фарфору. Я не ем. Не могу. Смотрю на Саву, на отца, на мать. Мы в тупике. Каждый в своём. Ветрова грызёт сама мысль, что не он стоит на моей защите, а я на его. Отец продолжает думать сосредоточенно о чём-то своём, не отводя взгляда от бокала с вином. Мать нервно нанизывает на вилку тушёные овощи и под густыми ресницами прячет слёзы. Я же продолжаю терзать рукава чёрной толстовки.

– Савелий, – вздрагиваю от громкого отцовского баса. – Пока всё не утрясётся, переходишь на домашнее обучение. Понял?

– Да, – не поднимая головы, бурчит Ветров.

– А я? – затаив дыхание, смотрю на отца. Без Савы я в школу не вернусь.

– А с тобой что не так, Марьяна? – подперев кулаком подбородок, устало цедит папа. – Краснота спала, как и обещал врач. Завтра можешь вернуться к занятиям.

– И к тренировкам! – вставляет свои пять копеек мама. – Мне надоело врать и придумывать оправдания твоим прогулам. Или ты добиваешься, чтобы тебя отчислили?

Ещё немного и оторву чёртовы рукава – так сильно дёргаю мягкую, давно растянутую ткань. Хочу возразить, попросить отсрочку, но не могу вымолвить ни слова. Да и какой смысл что-то объяснять, когда никого не волнует моё состояние. Кроме Савы.

– Игорь Александрович, – не знаю, как у Ветрова получается держать себя в руках, когда жизнь откровенно над ним издевается. – Простите, что лезу не в своё дело, но отпускать Нану одну в школу сейчас просто опасно.

– Савелий, не говори ерунды! – вспыхивает мать. – Ваш лицей – оплот безопасности!

– А одноклассники – агнцы божие, – иронизирует Ветров и, отложив в сторону вилку, обращается к отцу: – Попытка изнасилования, помноженная на бездушные слухи и сдобренная журналистскими выдумками, – вам вообще нет никакого дела до дочери?

– Савелий! – возмущённо пищит мать. – Как ты смеешь?

Правда, Ветров делает вид, что не слышит, продолжая добиваться реакции отца.

– Может, ты и прав, – расправляет тот плечи и открыто смотрит в ответ. – Неделя-две ничего не изменят, а спокойнее будет всем.

Не успеваю вздохнуть с облегчением, как папа продолжает:

– Только давайте, дети, договоримся на берегу, – чувствуется неловкость в его голосе. – Больше никаких совместных ночёвок. Надеюсь, Савелий, ты понял намёк?

– Папа, – краснею, как помидор.

– Не переживайте, Игорь Александрович, – уверенно, без тени смущения парирует Ветров. – Пока я рядом, с головы Наны не упадёт ни один волос. Даю слово. Обидеть её – последнее, чего хочу. Да и в моих чувствах не сомневайтесь.

– Ну-ну, – хмыкает отец и залпом выпивает содержимое бокала. – Можно подумать, я не был молодым и горячим. Ладно, – встаёт из-за стола, – у меня ещё много дел.

Как по команде и мама вскакивает следом, суетливо начиная убирать грязную посуду.

– Ни один волос, значит? – ёрзаю на стуле, не сводя глаз с Савы.

– Ни один, – на полном серьёзе подтверждает Ветров.

– Пока ты рядом?

– Я всегда буду рядом, Нана, не сомневайся, – качает головой, нежно-влюблённым взглядом окончательно сводя меня с ума.

– Мне тоже даёшь слово? – насмешливо уточняю, заведомо зная ответ.

– Да, Нана, даю, – твёрдо стоит на своём Ветров. Поспешно киваю, ощущая, как уши от смущения начинают гореть огнём, тогда как Сава спокойно подкидывает дров: – В этом мире у меня нет ничего важнее тебя, Нана. Никогда не забывай об этом.

И снова киваю. А потом, повинуясь зову сердца, с жёсткого стула пересаживаюсь на колени к Ветрову и вынуждаю его позабыть про ужин.

Всю следующую неделю мы проводим в четырёх стенах и как сиамские близнецы не отходим друг от друга ни на шаг, расставаясь лишь на ночь, да и ту безжалостно сокращаем до пары часов. Вместе делаем уроки и, укутавшись в старый плед, на балконе считаем звёзды. Таскаем с кухни крекер и до темноты смотрим старые комедии в гостиной. Утопаем в нежности и никак не насытимся друг другом. Наши мобильные давно сели, а зарядки к ним закинуты в дальний угол: в наш уютный мир мы не спешим приглашать посторонних. Каждый вечер с потаённой надеждой встречаем с работы отца и по одному его взгляду понимаем: всё без изменений. Булатова не страшит моё заявление, а голос прессы никак не может пробиться сквозь стену тотальной коррупции и равнодушия. Втайне от Савы даю ещё несколько интервью и по просьбе отца звоню Симонову и Осину. Парни располагают правдой, но давление на них со стороны Булатова куда сильнее моих слёз. Ветров не знает, даже не догадывается, какое безумие творится за стенами квартиры, а я не спешу ему сообщать. Да и зачем?

Неделя нашего заключения плавно перетекает в две, а после и в три. Огненно-рыжий пейзаж за окном давно сменился ноябрьской моросью и безысходной серостью, а желание вернуться к обычной жизни своей иллюзорностью всё чаще вгоняет в уныние. И как бы мы с Савой ни поддерживали друг друга, день «Х» становится всё ближе. Отец всё чаще не спит ночами, запираясь в своём кабинете, а я, вместо сна утыкаясь носом в подушку, беззвучно вою и молю Всевышнего о свободе для Ветра. Если бы я только знала, что мои молитвы слишком быстро и слишком буквально будут услышаны.

О том, что с Савы сняты все обвинения, мы узнаем поздним воскресным вечером. Мне никогда не забыть радость на отцовском лице и скупые слёзы в уголках его впалых глаз, когда он с диким возгласом выскочил из своего кабинета, сжимая в руке смартфон.

«Получилось! Сава, получилось!» – повторял он, как заведённый, а мы до само́й ночи не могли поверить в чудо. Булатов-старший забрал заявление прямо накануне суда. Мы не вдавались в подробности, почему он передумал, главное же – результат?

Смех, слёзы, тесные объятия и бесконечные слова благодарности – ту ночь мы по праву назвали вторым днём рождения Ветрова. А наутро мы с Савой отправились в лицей.

– Вы уверены? – спрашивает мама за завтраком. – Быть может, не сто́ит спешить? День-два ещё проведёте дома?

– Нет, – невнятно отказываюсь, запихивая в рот омлет. Да и вопрос решённый! Нам с Ветровым настолько надоело сидеть взаперти, что ноги сами несут нас на учёбу. – Да я уже и Синичку обрадовала, что мы приедем.

– А где Игорь Александрович? Почему он не завтракает с нами? – Сава не меньше моего спешит покончить с едой.

– Дайте ему отдохнуть. Эти недели дались ему непросто.

Можно подумать, кому-то было легко. Но я молчу. В нашем доме только-только поселилось хрупкое счастье. Ни к чему его прогонять.

– Сегодня ты на развозке?

– Да, – кивает мама и, шумно выдохнув, начинает поторапливать нас со сборами. – У меня важное совещание утром, не подведите!

По привычке взявшись за руки, мы с Савой бежим наверх за рюкзаками, а после накидываем куртки и спешим к лифту. На лице Ветрова улыбка, в глазах – уверенность, что всё будет хорошо. Немного завидую, прогоняя дурацкое предчувствие провала.

– Эй, – Сава треплет меня по затылку и, пока лифт медленно едет вниз, притягивает к своей груди. Размеренный ритм любимого сердца моментально прогоняет страхи, а низкий голос пробирается под кожу: – Ничего и никого не бойся, Нана. Я буду рядом. Пусть только кто-нибудь попробует хоть слово сказать в твой адрес.

И я верю. Я всегда верю Ветрову. И буду верить. Он не подведёт, правда?

– Сава, – и всё же волнение не отступает. – Пообещай, что в этот раз все останутся целыми и невредимыми.

– Ну, не знаю, – тянет Ветров, явно издеваясь надо мной.

– Сава! – смотрю на него снизу вверх и мысленно умоляю не делать глупостей.

– Ладно-ладно, – сдаётся Ветров и оставляет мимолётный поцелуй на моих губах. – Обещаю! Обойдёмся без кулаков.

Лифт останавливается. Мама вылетает первой. Она никак не может смириться с тем, что я влюблена. Ещё больше её раздражает моё нежелание прятать свои чувства под маской напускного приличия. Я не вижу ничего постыдного в любви, но маму не переубедить.

Спешим за цокотом её каблучков к чёрному кроссоверу и без промедлений садимся на заднее сидение. Мама заводит двигатель, но тут же вспоминает о самом, по её мнению, важном:

– Нана, я говорила с Юлией Петровной. Она согласилась дать тебе последний шанс. Сегодня после уроков обязательно её набери и на лёд. Уяснила?

– Ага, – щекой прислоняюсь к мощному плечу Ветрова, про себя проклиная спортшколу и дурацкое фигурное катание. А потом вскрикиваю: – Вот чёрт! Я забыла мобильный с зарядки забрать!

– Дырявая твоя голова, – причитает мать и, не успев выехать с парковки, резко тормозит. – Одна нога здесь, другая там! Ну, чего сидишь!

Сжимаю ладонь Ветрова, безумно не желая от него уходить. Но мама права: остаться без связи в первый учебный день – гиблое дело. Чмокаю Саву в щеку, обещая вернуться через пару минут, и бегу к дому.

Домофон. Лифт. Поворот ключа. Чтобы не разбудить папу, входную дверь оставляю приоткрытой, а сама, забыв скинуть обувь, несусь к лестнице. Но подняться мешает удушающий запах табака и рваный кашель отца. Выбравшись из своей комнаты, папа неподвижно стоит у окна на кухне.

– Не обнадёживайся на его счёт, дочка, – произносит холодно, не удосужившись на меня взглянуть. Отец снова весь помятый, словно не спал всю ночь. Воротник рубашки расстёгнут, галстук висит на честном слове. Зажав между пальцами тлеющую сигарету, он отрешённо смотрит в окно.

– Я тебя не понимаю, папа.

Позабыв, что забежала всего на минуту, подхожу ближе. Знаю, что между нами с отцом дикая пропасть. Коктейль из обид, недосказанностей и претензий. Но прямо сейчас мне становится нестерпимо жаль старика. Как ни крути, это именно он вытащил Саву из ямы. Ценой бессонных ночей и срывов, постоянных звонков и встреч. Будет нелишним снова сказать спасибо.

 Повиснув на родном плече, слежу за направлением отцовского взгляда. Там, во дворе, навалившись на край багажника, Сава скрестил на груди руки и, запрокинув голову к небесам, покорно ждёт, когда я к нему спущусь.

– Что с ним не так, папа? – предчувствуя неладное, чуть громче повторяю свой вопрос и сильнее впиваюсь пальцами в крепкие плечи отца.

– Всё так, Марьяна, – сигаретный дым едкими кольцами подбирается к носу, настойчиво отравляя сознание и будто случайно напоминая о той злосчастной ночи, когда всё так же было в проклятом дыму. – Просто не хочу, чтобы ты страдала.

– Папа, посмотри на меня! – дёргаю отца за руку и широко улыбаюсь. – Я счастлива! С ним счастлива!

– Это меня и пугает! – резко развернувшись, он виновато смотрит на меня. – Сава тебя бросит, дочка, вот увидишь.

– Неправда! – сиплю, задыхаясь то ли от дыма, то ли от возмущения. Зачем отец со мной так? За что? – Сава меня любит!

– Тебя любит, а меня никогда не простит! – сгорбившись папа тушит окурок прямо о столешницу, и из початой пачки достаёт очередную сигарету. Щёлкает зажигалкой и с нескрываемой горечью в голосе добавляет: – Рано или поздно, Марьяна, ненависть этого парня ко мне сожжёт на своём пути всё! Я просто хочу тебя уберечь.

– Мне осточертели ваши с мамой загадки! – нервно заправляю за уши распущенные волосы. – То ты любишь Ветрова, как родного, души в нём не чаешь, меня готов растоптать ради него, то пытаешься сделать из Савы монстра!

– Марьяна, – качает головой отец, явно сожалея, что завёл этот разговор. Широкой ладонью трёт лоб и, впустую уставившись в стену, соображает, как завершить беседу. – Никакой Сава не монстр. Это, скорее, я чудовище.

«Знаю». Но снова молчу: другого отца у меня нет. Вместо этого вдохновенно описываю Ветрова:

– Сава самый лучший! Смелый! Добрый! Заботливый! С ним я живу! Я даже не думала, что можно быть настолько счастливой!

Отец беззвучно открывает рот, а у меня щиплет в глазах от проклятого дыма. Пытаюсь его от себя отогнать. Размахиваю руками. Но случайно задеваю поднос с кофейными чашками. Те падают, с грохотом разбиваясь вдребезги. Правда, отцу всё равно.

– Я виноват перед Савелием. И поверь, мне никогда не искупить своей вины.

Всё вокруг утопает в клубах сигаретного дыма. Осколки чашек хрустят под тяжёлыми ботинками. А неугомонное сердце барабанит в такт неровному дыханию. Я ничего не слышу и не замечаю вокруг: есть только отец и его долгожданная правда, которую он вот-вот озвучит.

– Ты коришь себя за то, что не забрал Саву сразу? – помогаю ему признаться, в томительном ожидании переступая с ноги на ногу. – Думаешь, Ветров не простит тебе, что провёл столько лет в детском доме?

– Нет, – смеётся папа. Нервно. Пугающе. Как шизофреник из фильма ужасов. И лихорадочно выпускает на свободу новую порцию дыма. – За то, что своими руками сделал из него сироту.

– Что? – по битым стёклам невольно пячусь. Путанице в моей голове нет ни конца, ни края.

– Это я виноват в смерти его родителей, – своим признанием, как бейсбольной битой, отец бьёт наотмашь, моментально лишая почвы под ногами. – Я, Марьяна!

– Бред! – качаю головой, не желая верить. Всё что угодно, только не это! Но долбанный дым, как свидетель отцовских грехов, не оставляет сомнений: отец не лжёт.

– В ту ночь в салоне твоего автомобиля пахло гарью.

Меня трясёт и начинает тошнить. Каким бы мерзавцем ни был мой отец, он не убийца. Нет!

– Всё так! – хрипит он, даже не думая оправдываться.

– Ты убил их? – безжизненно сиплю. Заклинаю отца ответить «нет». Я поверю! Больше никогда и ни о чём его не спрошу. Но папа кивает, в довесок убивая и меня. Из груди вырывается нечеловеческий стон. Господи, почему так больно?

– Ты поэтому не искал Саву, да? – слова путаются, как и мысли в голове. Слишком они страшные, чтобы быть правдой.

– Да, – выдыхает отец. Хотя какой он мне отец после этого.

Правда выворачивает наизнанку. Рукавом вытираю слезы, застилающие собой всё вокруг, а потом отчаянно смахиваю со стола всё, что только можно.

– Я тебя ненавижу! – ору навзрыд. – Ненавижу!

Обессиленно падаю на пол. Мои рыдания смешиваются с удушающим кашлем. Безвольное тело трясётся от судорожной дрожи. Внутри пустота. Вакуум. Чернота! Осознание жестокой правды лишает рассудка.

Отец подходит к окну и раскрывает его настежь. Поток холодного ветра не даёт окончательно потерять себя. Вздрагиваю, когда от сквозняка хлопает входная дверь, и пытаюсь встать. Находиться рядом с этим недочеловеком в его доме, носить его фамилию – выше моих сил. Но прежде чем сбежать навсегда, задаю один-единственный вопрос:

– За что? Что такого они тебе сделали, чтобы ты запросто поджёг их дом?

– Поджёг? – как от оплеухи дёргается отец. – Нет! Нет! Я ничего не поджигал, дочь! Я не убийца! Я виноват в их смерти, потому что струсил, но я их не убивал!

Совершенно незнакомый мне мужчина, в котором ещё минуту назад я видела своего отца, хватается за голову и начинает объяснять:

– Я должен был Ветровым денег. Много денег, дочка! И в тот день приехал просить отсрочки. Знал, что Дима последний день в городе. Они с Мариной ждали возвращения Савелия, чтобы отправиться в отпуск. Я слишком долго подбирал слова. Несколько раз подъезжал к их новому дому, но никак не мог отважиться на разговор. Вернуть Диме долг, означало, разорить нашу семью.

– И поэтому ты решил уничтожить чужую? – собираю себя по кусочкам и встаю на ноги. Те ватные, непослушные, но я заставляю их идти. Здесь я больше не останусь!

– Всё не так, Марьяна! – громыхает отец, запуская табуретом  в стену. Снова грохот. Я даже не вздрагиваю. Внутри всё выжжено дотла. Ни чувств. Ни эмоций. Ни желания жить. Дрожащими руками цепляюсь за стену и бреду к выходу. Снова и снова повторяя одно и то же:

– Это просто дурной сон. Я сейчас проснусь! Проснусь!

– Я сидел в своём автомобиле под окнами их дома, когда начался пожар, – продолжает метаться по кухне отец. – Клянусь, я не желал Ветровым смерти. Никогда! Завидев дым, бросился было к дому. Но испугался. Я не герой, Марьяна! Я жалкий трус! В этом моя вина!

– То есть ты просто стоял и смотрел? – даже не знаю, что страшнее: в запале оступиться и осознанно отказать в помощи.

– Нет, дочка!

– Не смей меня так называть! – верещу сорванным голосом.

– Я вызвал пожарных, но приехали они слишком поздно. У Ветровых не было шансов.

Какой толк сейчас рвать на себе волосы? Трусости отца нет оправдания.

– Тебе нужно было всего лишь их разбудить! Позвонить в чёртову дверь!

– Знаю! – орёт отец. – Но я струсил. За то и плачу!

– Нет! Ты не трус! Ты намного хуже, – вылетаю из квартиры и, не разбирая дороги, несусь вниз.

Не представляю, как буду смотреть в глаза Ветрову, как объясню ему своё состояние. Не хочу врать, задыхаться под тяжестью чужого греха, но и правду сказать не осмелюсь. Она слишком мерзкая и безжалостная. Сломает. Отравит. Жидкой ртутью растечётся по венам.

Неконтролируемая дрожь сковывает тело от одной только мысли, что Ветров меня не простит. Бросит. Возненавидит. Снова спрячется от мира под панцирем из боли и недоверия.  Я не смогу. Предать его не смогу. Но и выжить в этом мире без Ветрова мне тоже не под силу. Чем думал отец, взваливая на мои плечи свои чёртовы откровения? Они как мошенники проели его душу, а теперь взялись за мою.

На долю секунды замираю у металлической двери. Там, за ней, стоит ничего не подозревающий Ветров. Ещё влюблённый в меня. Счастливый. Смелый. Не разучившийся мечтать, несмотря ни на что. Глубоко дышу. В тысячный раз проклинаю отца. А потом дёргаю ручку двери, чтобы до основания разрушить свою жизнь. Вот только рядом с маминым кроссовером Ветрова не нахожу.

– Где Сава? – нехорошее предчувствие мешает вдохнуть. Но мама так увлечена телефонным разговором о предстоящем благотворительном вечере, что даже не пытается меня услышать. Она не видит слёз в моих глазах и распухшего носа. Не замечает моего озноба и спутанных шагов.

– Садись-садись, скорее! – на секунду оторвавшись от смартфона, она жестами указывает занять своё место.

– Где Сава? – рву горло, давая волю слезам. Верчу головой, пристально вглядываясь в прохожих. Но Ветра нигде нет. Он не мог меня оставить! Не сейчас! Не просто так!

– Господи, дочка! Что за манеры? – с мобильным наперевес мама садится за руль и неловко пристёгивается. Интересно, она догадывается, с кем живёт под одной крышей? – Сава замучался тебя ждать и решил, что прогуляется до лицея пешком. Ну же, Нана, поехали!

Бросаю последний взгляд на парковку и повинуюсь. Это даже хорошо, что Ветров не увидит моих слёз.

Откидываюсь на спинку кожаного сидения и прикрываю глаза. А уже в школе понимаю, что Савы нигде нет. И сколько бы я ни искала его по длинным коридорам лицея и шумным спортзалам, соседним подъездам и промозглым переулкам, Ветрова не нахожу. Пустые звонки, чужие насмешки, его слово, которому грош цена, – всё сливается в серую тягучую массу, которая отныне заменяет мне жизнь. Жизнь без моего Ветра.