Глава 2

— С добрым днем тебя, красавица.

Загляделась Эринка, рот открыла, наглядеться не может. Уж и ладный парень стоит пред ней, глаз отвести нет моченьки. Ликом пригож до чего, только охать и можно. И не думала девка, что такие-то на свете бывают. И серьезный вроде, а в улыбке-то затаенной губы подрагивают, в глазах блеск веселый светится. А уж сами глаза… что твой дым над костром стелется. Серые очи-то, будто колдовским туманом затянуты, так и манят они, так и завораживают. Не удержалась Эринка, руку протянула, до щеки парня незнакомого дотронулась, да и отдернула сразу, когда другой чужак на нее замахнулся:

— Ошалела, дура? Ты кого хватать посмела?

— Прочь пошел, — осерчал вдруг парень, дымка серая, что в глазах была, грозовым небом обернулась. А потом опять поглядел на Эринку, да и улыбнулся: — Напугал ее, Михай.

— Нашел о чем, господин, сокрушаться, — ворчит чернобородый. — Девка-то деревенская, что ей сделается? Небось, в день-то по три раза за косу таскают. Привычная.

— Вот ведь дурость, — парень ответил да и протянул руку Эринке.

Испугалась девка, в сторону отпрянула да рукой и прикрылась, а сама косит на чужака недоброго, что кнутом на нее замахивался. А добрый-то парень и успокаивает:

— Не бойся, красавица, мне доверься. Не тронет тебя Михай, ворчит только, ворон старый. Ты встать-то можешь?

Кивнула Эринка и на ноги подниматься стала. Не устояла сердешная, покачнулась, да и упала на руки парня пригожего. Стоять бы и рада, да только ноги вдруг колодами деревянными ей почудились, чужие совсем. А как только парень руки убрал, так опять чуть наземь и не завалилась.

— Совсем идти не можешь? — молодец добрый спрашивает.

Вздохнула Эринка, да голову повинно и опустила.

— Да дурит она тебя, — опять ворчит чернобородый. — Врет всё. Дали бы вдарить разок, враз бы поправилась.

— Не вру я, — отвечает Эринка, а у самой уж слезы в глазах стоят, до того обидно ей сделалось.

— Хватит, Михай, — опять парень сердится. А как на девку глянул, так голос и зажурчал ручейком ласковым: — Как звать тебя, красавица?

— Эринкой кличут, — отвечает девица, а сама и зарделась, будто ягода спелая. А как смутилась, так руки парня-то и отвела в сторону, сама идти хотела, да только не держат ноженьки по-прежнему. Так и охнула девка, от страха рот ладонью прикрыла. А ну, как и вовсе ходит больше не будет? Что Дух-то озерный начудил? Да тут всё и вспомнила, а как вспомнила, так и вскрикнула: — Ох, ты, батюшки, Дух!

А как про Духа вспомнила, так и другое в голову полезло. И ведь имени своего душе озерной не сказывала, а она ее по имени называла. А еще про Унку подумалось, пропала в тумане подруженька. Да только и это забылось, когда опомнилась, что с берега-то сразу на дорогу проезжую попала да в пыли спала. Вот и солнышко уже поднимается, а домой-то так и не вернулась…

— Ох, Арида-заступница, — снова охнула.

— О чем вспомнилось, Эринушка? — незнакомец ее спрашивает.

— Так ведь домой же мне надо, — отвечает сердешная. — Мамка сейчас очи-то откроет, а нет меня в светелке, вот шуму-то будет…

— Где дом твой?

— Из деревни я, — сказала, а сама опять и потупилась. — Озерной прозывается.

— Где это, знаешь, Михай?

— Недалече, господин. Только ведь и вас батюшка дожидается. Осерчает, ругаться станет…

— Покричит да перестанет, — парень рукой и махнул. — До деревни дорогу показывай, проводим Эринушку.

Махнул и Михай рукой, спорить уж не принялся:

— Как скажешь, господин, так и сделаю, не мне от батьки выслушивать.

А Эринка чуть жива стоит, про мамку с батькой думает. А еще ноги проклятые слушаться хозяйки не желают. Как шаг сделала, та опять парню на руки и упала. Не стал он ждать дальше, пока девка сама идти сможет, на руки-то и подхватил. На коня усадил, да сам позади и запрыгнул. Одной рукой поводья держит, второй Эринку к себе прижимает, теплом своим делится. А как прижал, так будто и треснула корка стылая, что дело девичье сковывала. Заныли руки и ноги, ознобом волна ледяная промчалась по телу да и схлынула, вновь жизнь в тело вернув. А как попустило ее, так мысли-то в голове пчелами роиться начали. Поняла вдруг, что и одет парень незнакомый не бедно вовсе, да и господином Михай его называет. Не просто парень, видать. Тут и вспомнилось, что у Духа не мужика деревенского спрашивала, вот любопытство заедать и начало.

— Кто ты? — спрашивает, а сама надеждой полнится. — Купец, наверное?

А парень-то и рассмеялся весело:

— Купец, — отвечает.

— А кличут как?

— Арном зови, — говорит, да сам спрашивать начал. — Как на дороге заснуть умудрилась?

Эринка честно и ответила:

— Не знаю я.

— Не знаешь? — Арн тут и задумался: — Неужто совсем без памяти? Откуда шла хоть? Была ль компания?

А Эринка и отвечает:

— С подругой была, точно знаю. Вместе шли да потерялись. — А про озеро сказывать девка не стала, пусть тайной останется.

А купец-то всё не унимается, догадки делает:

— В лесу, стало быть, блуждали? А пока путь к дому искали, так и разбрелись, видать. Ты на дорогу проезжую ночью выбралась, да так и заснула с усталости.

— Так и выходит, — кивает Эринка, во всем соглашаясь. Пусть так и думает.

Помолчали маленько, да не выдержала Эринка, назад голову вывернула, на знакомца своего посмотрела. А как взглянула, так и залюбовалась. И волосы-то у него не черные, как ночью показалось, когда Дух озерный его показывал, а темные просто. Вон, лучик солнечный в прядях запутался, они рыжинкой озорной и вспыхнули. А глаза-то, глаза какие! Точно омут колдовской серой дымкой затянутый. Так и манят, так и затягивают, уж и не вырвешься. Ох, Арида-заступница, так ведь и сгинула в очах серых девка, так и растаяла.

— Коли приду к тебе, не погонишь ли? — Арн тут спрашивает.

А Эринка-то так и ахнула:

— Никак придешь?

Спросила, да на себя и осерчала. Вот дуреха неумная! Да кто ж о таком-то незнакомца спрашивает? А парень-то и засмеялся. У девки щеки-то огнем и полыхнули, с досады кулаки и сжала. А купец ей и ответил:

— Приду, — шепчет девке в затылок. Тут и обмерла Эринка. Сладко ей стало, волнительно. Так дыхание-то в груди и замерло. А Арн улыбается: — Смешная ты, Эринушка.

Опять осерчала девка. Назад вывернулась, на купца взглянула, да и насупилась, на улыбку его глядючи. Вот ведь змей коварный… А как про себя обозвала, так и задумалась. Вдруг соврал Дух озерный? Вдруг издевкой от девки глупой отделался? Кого явил, тому под ноги и выкинул. Вон, сидит, смеется, любовью не загорается. Еще больше нахмурилась, да и сомневаться стала. Не бывает счастья легкого, ни к чему забава это озерная. С чего бы вдруг да и сбылось, как виделось?

А как усомнилась, так и вовсе отвечать перестала. Сидит себе, дальше думает. Не бывает так, чтоб запросто. Не приглядел, не повыспрашивал, дорожки к порогу суженой не протоптал. Подобрал, что на дороге валялось, вот и счастье вам, держите, люди добрые. Само в руки прыгнуло. И до того надумалось Эринке, что уж самой сбежать от Арна хочется.

— Сама я дальше, — ворчит девка. — Коль приметит кто, плохо будет.

— Нехорошо может выйти, — Арн соглашается.

Остановил коня купец и спешился. После Эринку с жеребца снял, да из рук не выпустил:

— Дойдешь ли? — спрашивает.

— Дойду, — отвечает девка уверенно.

— И ждать будешь? — а глаза-то озорным огоньком у Арна светятся. — Приду ведь, дождешься?

— Ни к чему это, — Эринка ответила. — За помощь спасибо, а приходить ко мне не надобно.

— Запрещаешь, красавица?

— Запрещаю, — девка кивает. — Арида тебя не забудет.

— А ты? — спрашивает купец уж серьезно.

— А я позабуду. Прощай.

И к деревне скорей поспешила. А то ли от знакомца своего бежит, то ли домой торопится, сама понять уж не может. Добежала до околицы Эринка, да и обернулась, а как обернулась, так и ахнула. Идет за ней Арн-купец, глаз не сводит. И догнать не спешит, и отставать не торопится. И что прицепился? А сама-то всё оборачивается. Неужто и вправду суженый? Никак и в самом деле любить будет? А самой-то Эринке он уж до смерти нравится. До того головой извертелась, что сама себя за косу и дернула, чтоб ум вернулся. Ойкнула громко, а за спиной опять тихий смех слышится. Так слова купца про смешную и вспомнились.

— И не смешная вовсе, — буркнула девка обижено, ногой притопнула, да к дому и побежала.

А как опять обернулась, так и не углядела Арна сразу. Вздохнула горестно, ушел купец, запрета послушался. Да только тут ветер подул, край плаща дорожного и мелькнул за кустом. Стоит, сердешный, незаметно приглядывает, чтоб дошла без помех да опаски. Хорошо, хоть спрятался. Коли углядит кто провожатого, вот позора-то будет…

— Эринка! Откель спешишь спозаранку?

Обернулась Эринка, да так и охнула с досады. Стоит у дороги домишко старый, на бок один завалился, и забор-то вкруг него, будто плясать удумал. А у добра этого сама хозяйка обнаружилась. Глядит на Эринку взглядом любопытным, что сорока твоя, бабка старая, на язык бойкая.

— Здрасти, бабушка Рагнета, — девка старухе кланяется, в почете не отказывает. — Солнышко встречать вышли?

— Это ты солнышко встречать бегаешь, а нам старикам ночь спровадить надобно, — смеется старуха, будто ворона каркает, да на Эринку плутней смотрит: — И ты спешишь откуда? Никак дружок нашелся по сердцу? Небось, еще и спать не ложилась.

А девка-то глаза круглые сделала, от возмущения вспыхнула. Ну, не девка, прям, а невинность целая. Уж чего, а врать приучена. Как учудят с Ункой, так ужами изворачиваются. Коль спина да косы дороги, и на голову встанешь.

— Чего удумала! — сама подбоченилась, головой с укоризной качает. — Какой дружок, бабушка? Кому он надобен?

— Ну-ну, — закивает бабка, а сама-то скалится хитро. — Откуда ж девке по зорьке утренней домой возвращаться?

Растерялась Эринка, да быстро очухалась. Ежели грибов и ягод по весне не сыщется, то иная отговорка живо найдется. Вот и брякнула девка честная:

— А и всходы смотреть на поле бегала.

— Всходы? — Рагнета рот-то и раскрыла, да и ей сноровки не занимать. Опять прищурилась. — И всходы что?

— А что всходы? — глазами Эринка похлопала, да известила старую: — Взошли!

— Вот радость-то какая, — хихикает Рагнета, глаза утирает.

Смеется бабка, а Эринка с досады ногой топнула. Как встала мамка да в светелку к дочке зашла, так пропажу и увидела, ой, что будет-то! А ну как есть еще времечко, а тут его на бабку брехливую тратит, домой не спешит. Вот и поклонился торопливо, боле Рагнету не слушая:

— Бежать мне надобно.

Да и кинулась со всех ног к дому отчего, уже не скрываясь. А из трубы-то дымок уж вьется, встала мамка. Хотела Эринка через калитку в дом войти, уже и вздохнула горестно, да тут и смекнула. Не бегает никто по улице, не зовет ее криком надрывным. Не ищут, стало быть! Вот и снова и спряталась. На коленки встала да под забором до досок ломаных проползла, там в щель и юркнула. Прокралась вдоль яблонь цветущих, в заднюю дверь скользнула да на цыпочках наверх поднялась. Только платье вчерашнее стянуть успела, дверь-то в светелку и открылась. Стоит на пороге мамка, кулаки в бока уперла. Обмерла Эринка, к трепке готовится, а матушка-то и сказала:

— Встала уж? Умница.

Подошла к дочке, погладила ласково, в щеку поцеловала, да и ушла после. А девка-то так на пол и бухнулась. От страха ноги держать отказались. Сидит, зад одной рукой потирает, другой пот со лба. Трясутся руки-то, будто у пьяницы горького, во, как набояться успела. А только дышать ровней стала, про Рагнету-то и вспомнила. А ну как сплетня старая языком молоть станет?! Не сидеть Эринке седмицу целую, точно быть поротой. Вот снова бояться и начала. Взмолилась девка Ариде-заступнице, милости просить стала. А пока на полу в светелке боялась, тут уж матушка серчать начала:

— Эрин!

— Бегу, матушка!

Опомнилась девка, на ноги вскочила, по светелке метаться стала, да всё без толку делает. Сама себя за косу дернула, чтоб в ум вернуться, да и пошло дело уж степеннее. Лицо сполоснула, платье надела чистое, косы наново заплела. А там уж к мамке спешит на помощь, дел-то полное лукошко сделать надобно. Вот и вертеться Эринка колесом шустрым, что мамка укажет, то споро делает. Так и крутилась, покуда солнышко не взошло высоко, да под окнами голос знакомый не послышался:

— Дома ль, подруженька?

Охнула Эринка — Унка явилась! Только и поняла, что с ночи о ней и не вспомнила. Душа-то и не встревожилась даже, что с подружкой сделалось. Нашла ль она суженого, как до дома добралась? А как про суженого вспоминал, так шепот снова и услышала: «Приду», — ох, ты ж, Заступница… Так огнем щеки и вспыхнули. И перед Ункой стыдно вроде, и от мыслей о купце Арне млеет. А вдруг и вправду придет?

— Эринка!

— Иди уж, — говорит матушка, заминку дочкину по-своему толкуя. — Еще навертишься.

Подскочила девка к матери, в щеку ее губами клюнула да к двери и помчалась, на ходу крикнула:

— Спасибо, матушка!

А мамка ей вслед усмехается:

— Егоза какая.

Стоит Унка, ногой по земле постукивает, подругу ждет с нетерпением. А как выбежала Эринка, так за руку ее и схватила. Побежали подружки от дома подалее, про свое рассказать, да что друг у дружки было выведать. Эринка на Унку поглядывает. Платье чистое отметила, сережки новые да косы рыжие, туго сплетенные. А коль из дома пришла, то и ее не приметили.

— Ну?! — так вместе и вскрикнули, как за околицу выбежать успели. — Как?

— Рассказывай, — Унка велит.

Эринка рот уж раскрыла, да и заупрямилась. Чего это она первая? Унка на озера идти удумала, она подружку чуть не силком тащила себе в компанию, вот пусть первая и кается.

— Ты первая, — так Унке и ответила.

Вздохнула та, да рукой махнула. Сама говорить не спешит, о своем думает. А как подумала, так и спросила:

— Видела?

— Видела, — кивает Эринка. — А ты видела?

— И я видела, — подруга ответила. — А кого видела? Нашего?

Эринка головой помотала, Унка и продолжила:

— А я нашего. И то не сразу. Поначалу шла всё, душа обмирала. Иду-иду, светынь-трава угасла, один туман вокруг. Тебя кричу, да только тишь в ответ, страсть такая. А потом и услыхала, как дитя плачет малое. Да горько так плакало, аж душе тяжко сделалось. Я на плачь-то и пошла, да вдруг смекнула — не дитя это вовсе. Откуда дитяте на Потаенном озере взяться? А как догадалась, так и думаю, ну, нет, не заманите. Еще чего, шутки со мной шутить удумали. Развернулась и прочь пошла. Да на тропу обратно вышла. Назад вернуться хочу, а туман не пускает. Как войду в него, так опять на тропу возвращаюсь, будто водит кто.

Поняла Эринка подругины напасти, так ей и ответила:

— Духа ты обидела! Помочь же надо было. Мне старуха вот попалась, я ею из беды и выручала. А она в награду мне показывать стала…

— Вот ведь, — вздохнул подруга, да рукой опять махнула и продолжила: — Думаю, не видать мне теперь озера. А как поняла, так тебя ждать и принялась. Сижу, жду, зеваю, аж мочи нет. А не идешь ты. Уж сколько прошло времечка, светать стало, а ты будто сгинула. Вот опять я к туману и кинулась. Зову тебя, кричу, едва не охрипла. И страшно так мне сделалось, что завела я подружку свою на погибель страшную. А ну как водяницей духи сделали? Туман вдруг и разошелся, пустил меня к берегу. Вот тебя искать и бросилась. Кричу-кричу, у озера бегаю. Ты-то молчишь, не отзываешься, уж чего и делать не знаю. Стою, слезы утираю. Глядь, а идет ко мне кто-то. Присмотрелась, а Видар вдовый. Руку ко мне протягивает, а я и глаз отвесть уж не смею. В очи его заглядываю, аж дышать как забыла. Ведь сколько видела, а только заметила — пригожий какой!. А он и говорит: «Что ж ночью одна ты ходишь?». Я ему отвечаю: «Эринка пропала, сыскать ее мне надобно». Видар улыбнулся так, что душа запела, и да и сказал ласково: «Эринка спит уже сладко, и тебе пора, Унушка. Дай руку мне, домой провожу». Ну, и дала я. А как дала, так и…

— Что? — Эринка шепчет.

- Дома проснулась, — подруга ответила. — За руку как его взяла, так всё и закончилось. Глаза открыла, в постели дома лежу. А у тебя так было?

Качает головой Эринка, завидно ей сделалось. Унку, вон, под одеяло родное положили, а ее на дорогу пыльную кинули. А там и подумалось. Унке Видара подсунули, а ей, Эринке, купца-молодца подарили. Загордилась даже.

— Эринка! — в ухо ей подруга крикнула. — Чего застыла идолом? С тобой-то чего приключилось, рассказывай. Кого духи показать изволили?

— Купца, — девка ответила, да нос задрала гордо.

— И впрямь купца? — не верит Уна. — Иль врешь для важности?

— А вот не вру! — Эринка даже обиделась на такое неверие. — Он сам сказал — купец, мол…

— Да успел-то когда?

Эринка опять и подбоченилась.

— А как до деревни вез, так купцом и назвался, еще и имя сказал. Арном его кличут. И слуга у него есть, гадкий, правда. Ручищами на меня махать удумал, да Арн отогнал. И красавицей меня называл, и прийти обещался, только я ему всё одно запретила… — А как сказала, так поняла, что наделала. В ужасе и выдохнула: — Я же ему приходить запретила! Что же теперь делать-то? А ну как послушался? Мне озерный дух суженого дал, а я его прочь прогнала!

— Зачем гнала-то?! — руками Унка и всплеснула.

— Растерялась я! — ревет дуреха, что медведь зимой с просыпу.

Подруга опять руками всплеснула:

— Да погоди ты скулить бестолковая! Ты толком всё сказывай, порядку следуя.

Эринка страдать и перестала. Не до конца, правда, еще маленько всхлипывала. А как всхлипывать закончила, так обо всем и поведала. И про бабку с озера, что духом оказалась, и про то, как дороге очухалась, а над ней молодец пригожий склонился. И как холодом сковало, да от объятий теплых и оттаяла. И про разговор их тихий, и про обещания. А как до проводов дошла, так опять носом и захлюпала. Следом ведь шел, приглядывал. Никак и вправду понравилась, раз отпускать одну не захотел?

— Придет, — говорит Унка уверено. — Как воды испить, придет.

Эринка слезы рукавом утерла, да и спрашивает:

— Верно думаешь?

— Так ведь точно глянулась. Да только…

— Чего? — Эринка и насупилась, подвоха ожидая.

— Купцов-то хозяевами прислужники да помощники кличут. А господами знатных только. А коли знатный, то и не жених он вовсе, выходит. Такие и на купеческой дочери жениться не станут, не то что на девке простой. А коли наследник какой, то и вовсе ничего хорошего ждать не надобно. Мамка-то сказывала, как господа с девками обходятся. И подарочки дарить станут, и слова премудрые говорить, да только есть у них одна надобность — честь девичью порушить. А как свое получат, так прочь и гонят. Сколько девок от любви господской рук на себя понакладывали. Верно, что гнать его стала.

Слушает Эринка, а в душе ее гнев с обидой закипать начали. И чего языком молоть удумала? С чего бы Арн врать стал, коли духом озерным обещанный? И про господ Эринка слышала, и что от девок деревенских им надобно, да только дух Арна суженым назвал, в то верить и хочется. Купец он, на том стоять девка и станет! Господа со свитой да воинами по дорогам разъезжают, а этот только с Михаем.

— Ну что надулась, будто пузырь мыльный? — Унка спрашивает. — Думаешь, завидую? Оговорить хочу?

— Думаю, — кивает Эринка. — Тебе, вон, вдового да старого подсунули, а мне молодого купца красивого.

Так и взвилась Унка. Щеки огнем гневным вспыхнули, кулаки сжала, да и воскликнула жарко:

— Видар-то старый?! Три года всего, как женатым был. А жена после свадьбы и померла вскорости, даже детей заиметь не сподобились. Это батька мой старый, а Видар парень почти. Коли посватается, я уж упрямиться не стану. Полюбился мне сокол ясный, душой приняла. А Арн твой точно из знатных будет. А от знатных добра ждать не приходится. Красавец… Подумаешь! Видар-то, вон, ладный какой. Крепкий, сильный, а глаза, что васильки в поле. И дом у него свой, и хозяйство имеется, и руки на месте…

— Правда ль, полюбился?

Так девки и ойкнули, на месте подпрыгнули. Обернулись резво, а за спинами их сам Видар стоит, с Унки глаз не сводит. Эринка подругу за руку схватила, бежать удумала, а та не шевельнется. Зарумянилась, будто вишня спелая, да головой и кивнула, Видару ответила.

— Унка, — шипит Эринка, да за руку подругу всё дергает.

А та не замечает будто, с мужиком вдовым переглядывается. А Видар-то ей улыбается, да по-хорошему так, без насмешки обидной. А как Эринка еще разок Унку за руку дернула, так ей и сказал:

— Тебя там мать обыскалась, Эринушка, сбегала бы, узнала.

Только девка ответить хотела, как Унка ее в плечо толкать стала:

— Иди, — говорит, — коль мать ищет, так узнать надобно.

— Унка…

— Иди-иди, Эринка, я потом, попозже… — а сама на Видара поглядывает.

Эрин на вдового глянула, да плечами и пожала. Мужик как мужик. Не косой, не рябой, не кривой, не увечный. Ну, глаза синие, кого удивишь такими? У Эринки, вон, тоже на небо похожие. Ну и пусть стоят, милуются, зато про купца ее гадость уж Унка не скажет. На том и успокоилась.

Вернулась в деревню, да и пошла степенно, теперь бояться ей нечего. И по сторонам глазеть скучно, всё давно уж выучила, собак и тех по прозвищам знает. Только мимо Рагнетеного дома прошмыгнуть решила, не дай Боги, встретиться. Ну ее, бабку-сплетницу. Глазами, будто вор лихой, стрельнула только, да и дальше пошла, плечи расправила. Весна…Идет себе, птичек слушает, воздух духмяный вдыхает, совсем уж забылась…

— Эринка!

Так и присела девка от голоса скрипучего. Глядит — Рагнета навстречу ковыляет, на клюку опирается. Вот ведь напасть какая! На губах впалых улыбка лукавая, а чего старая скалится, то Эринке не ведомо. Вот сердце девичье и зашлось в испуге новом, никак уж всем натрепать успела, кого спозаранку видела? А Рагнета всё улыбается:

— Никак опять на всходы любоваться бегала?

— А и бегала, — девка ответила.

— Всходят?

— А куда им деваться? Идут себе, бабушка.

— Далеко ль идут? — веселится старая, девку слушая.

А та под нос себе и проворчала:

— А куда глаза глядят, туда идти и будут.

Рассмеялась бабка, что твое колесо, не смазанное. Пальцами тонкими за запястье Эринку схватила, да и, сжав его, потряхивает:

- Смешная ты, Эринка, ой и смешная.

Ну, вот вам и здрасти. И старая туда же. Чего еще скажут? Смешная! Девка-то уж взрослая, а порой и умная, когда думать примется. А мыслей-то полна головушка, не за всеми уследить выходит, вот и ляпнет, порой, обдумать не успевает. Так ведь нет тут смешного ничего, одни страдания. Для Эринки так уж точно.

Насмеялась Рагнета, руку девкину и отпустила.

— Беги уже, Эринушка. Мать тебя разыскивала. Кажись, сватов к тебе, охламонке, послать решились.

— Сватов? — так и обмерла Эринка.

— Беги, сама всё разведаешь.

Да и заковыляла бабка к своему дому кособокому, а девка прочь пошла, задумавшись. Идет, думает. Неужто Арн уже сватов заслал? Еще дня не прошло, а глядишь ты… Не зря, выходит, на кустами стоял, в спину подглядывал. И бежать Эринке к дому хочется, и ноги вдруг к земле приросли. Остановилась, бедная, и во что верить не знает. Вроде и радостно, да сомнения гложут, уж быстро больно всё получается…

А пока думала, тут и мамка ее сыскала.

— Эринка! — кричит. — Где, мотаешься, оглашенная?

Девка к ней и кинулась. Смотрит на мать, ждет, что та скажет.

— Беги в дом скорей, да наряжайся быстренько.

— Зачем это, матушка?

Мамка с улыбкой и ответила:

— Сваты идут по твою душеньку.

— От кого сваты-то, матушка?

Спросила, а у самой душа осиной тонкой трепещет.

— А вот придут и узнаем, кому моя ягодка надобна. Кто мимо ходит, да тайком заглядывается. — Сказала мамка, а сама хитро глазами сверкнула, да в спину и толкать стала легонько: — Идем уже, мое ты горюшко. Мы уж с батей думали, не сыщется охотник на дочь нашу оголтелую. А глядишь ты, нашелся молодец отважный. Сестриц твоих быстро замуж выдали, а ты в девках засиделась. Восемнадцать скоро, где ж оно видано, чтоб в годах таких да при родителях? И красавица вроде, и руки с нужного места прилажены, да из-за проказ твоих и шалостей никому не надобна. Что ты, что Унка твоя — не невесты, смех один.

А Эринка мать не слушает, ей одно лишь узнать хочется. Вот и вскинулась с отчаянием.

— Да кто сватается-то, матушка?

— А ты подумай, чей взгляд тебя преследует? Кто мимо дома нашего со вздохами ходит?

А и откуда знать Эринке, кто там ей в спину пялится, коли сама на женихов не заглядывалась? А вздыхать-то многие вздыхают, да не по любви всё это, от досады и жалости, что девкам уши только родители драть и могут. Вот деревня вздохами и полнится, где только подруги начудить не успели? Тетке Малахе яблоньку изломали. Хоть и случайно вышло, а всё ж обида теткина. А у дядьки Гавра корова отныне не доится, со страху разучилась. И снова без умыслу девки гадость сделали. Разрыв-траву от любопытства проверили, сами чуть бровей не лишились.

Шалят девки, дурью от скуки маются. Вот и знахарка теперь глазом правым подмигивает, да заикается капельку. А всего лишь на ночь Духову под окошком повыли маленечко, да рожи жуткие корчили. Так знахарка же! Сама с духами дружит, а тут и всполошилась, без сознания на пол и рухнула, как в окошко глянула. Такого подруги и не думали, а вон как вышло…

Вот и выходит, что мимо дома Эринкиного, кому не лень, со вздохами ходят, руки с досады потирают. Близки вроде уши преступницы, да не ухватишь, иначе всей семье обиду нанесешь. Чай, не парень, чтоб за уши чужие драть могли. А так чтоб глядеть да с нежностью, один только Арн глаз и не сводил. Неужто и вправду купец объявился, за находкой своей приехать изволил? Тут и вовсе вскричала сердешная:

— Да кто же, матушка?!

— А вот приедут, и узнаешь.

Ничего больше не выдала, развернулась и прочь пошла. Пришлось Эринке в подозрениях томиться, пока гости в избу не вошли…