Глава 5

Знакомую крышу Ирена увидела, как только повернула за угол. Высокий конек, острые углы чердачных окон, флюгер-петушок, гордо выпятивший золоченую грудь. Увитая плющом кирпичная кладка, белые ставни, сирень у крыльца… Ирена застыла, прижимая руку к груди — там что-то вдруг заболело, укололо, словно наточенной спицей. Нужно было идти дальше, тут и оставалось-то всего ничего, три дома и узкий проулочек, ведущий на луг, за которым текла речка, а за речкой начинался лес… Но ноги не шли. Ирена медленно, словно во сне, смахнула со щеки слезу.

Красная высокая крыша. Флюгер-петушок. Белые ставни.

Когда-то давно, много лет назад, она распахивала эти ставни, тянулась вниз из окна, в ледяную утреннюю росу, и рвала тяжелые кисти сирени. Нежно пахли цветы, холодно и остро — сломанные зеленые ветки.

— Паненка, вам плохо? — смуглый мальчишка в латаном, не по размеру картузе остановился, поглядел на Ирену с любопытством и настороженностью.

— Нет. Мне хорошо. Мне очень хорошо, — вымученно улыбнувшись, Ирена кивнула мальчику и заставила себя сделать шаг. Потом еще один. И еще. Прошла дом пана Ленара, прошла дом Кордушевича. Во дворе у Макарских хозяйка развешивала белье. Она склонялась к корзине, доставала одну за другой сорочки, громко, с хлопком встряхивала их и растягивала на веревке, старательно прижимая белую ткань прищепками.

Ванда Макарская умерла семь лет назад.

— Добрый день, пани Ванда! — крикнула Ирена. Ладонь сама собой взлетела в давно забытом приветствии, и Макарская, швырнув в корзину мокрые панталоны, тоже радостно замахала рукой.

— Ируня, девочка! Здравствуй-здравствуй! А я вчера видела твою маму, у булочника встретились… Она не говорила, что ты приедешь!

— Так она и не знала, — с деланой небрежностью пожала плечами Ирена. — В институте сейчас пустые дни, вот я и решила заскочить на денек.

— Соскучилась? Вот и хорошо, вот и правильно, — пани Макарская, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, приблизилась к штакетнику, навалившись на него могучей грудью. — Выспишься хорошенько, покушаешь, отдохнешь… Мыслимое ли дело — в таком возрасте над книжками каждый день корпеть? Исхудала вся, побледнела… Все-таки не женское это дело — учеба. Говорила я твоему отцу: зря он это затеял. Девочка должна в доме жить, при матери. По хозяйству помогать, приданое шить. Так вот сама, постепенно, ума-разума и наберется. Но нет же. Уперся. В современном мире, говорит, без учения никуда. И ведь прав оказался, старый пень! — всплеснула пухлыми белыми руками пани Макарская. — Ты, говорят, такого жениха отхватила! Шляхтич, да еще и с деньгами. У нас такого днем с огнем не найдешь. Вот за это хвалю! Молодец, Ируня, не зря съездила! Книжную науку сегодня помнишь, завтра забыла — а муж, он всегда под рукой.

— Это вы совершенно верно заметили, — растянула губы в фальшивой улыбке Ирена. — Иного мужа и дустом не выведешь. Вы меня простите, пани Макарская…

— Да-да, конечно. Ступай. Устала с дороги, проголодалась. Ступай, Ируня.

Соседка, переваливаясь, как утка, направилась к своей корзине. А Ирена двинулась вперед. Мимо зарослей сныти, кудрявым облаком окутавшей штакетник. Мимо проулка, из которого тянуло прохладой и сладким ароматом цветущих трав.

Мимо елки, которую отец перед Рождеством увешивал гирляндами изюма и орешками — для той детворы, у которой своих орешков на праздничном столе не бывало.

Клумба.

Дорожка из рыжего песчаника.

Глиняные кадки с настурциями.

Ступени.

Ирена застыла, судорожно сжимая в руках сумочку.

Ступени.

За которыми…

Медленно, на деревянных негнущихся ногах она поднялась на крыльцо. И толкнула дверь.

Прошлое обрушилось на Ирену светом и звуком, цветом и запахом. Словно во сне, она шагнула в узкий полутемный коридор. Вдохнула сладковатый запах воска — это мамины туфли, она всегда натирала туфли воском, погладила пальцами полосатые обои. Вот тут не хватает кусочка — это отец с дядькой тащили новый шкаф, не рассчитали и зацепили стену. Как же тогда кричала мама!

В кухне звенела посуда, тянуло густым ароматом жаркого, тушеной капустой. И звенел, звенел мамин голос, в который время от времени вплеталось басовитое ворчание отца.

Они живы. Господь бог и все пресвятое воинство. Они еще живы!

Сбросив туфли, Ирена ступила на самодельный половичок, качнулась на пятках туда-сюда, прислушиваясь к ощущению под ногами. Грубые толстые нити, узелки плетения, жесткая бахрома — она столько раз пробегала по этому половику, что запомнила его навечно.

Бесшумно ступая, Ирена двинулась вглубь дома. Миновала отцовский кабинет, мамину рукодельную комнату, столовую и гостиную. Повернула направо. И вошла в кухню.

— Ируня! Ты приехала! — мама, что-то помешивающая в большой кастрюле, положила ложку. — А мы не ждали тебя раньше Вознесения…

— Мама! Мама… — уже не в силах сдерживаться, всхлипнула Ирена и бросилась ей на грудь. — Мамочка!

— Ну что ты! Что ты, что ты, чего ты? Что случилось, деточка? Ты заболела? Из института отчислили? С Богусем поругалась? Ируня, не молчи, расскажи, — обняв мягкими теплыми руками, мама гладила ее по голове, по спине. Сидящий в любимом кресле отец поначалу притих, испуганный вспышкой эмоций, а потом осторожно подкрался сбоку. Скупой на ласку, он не решался дотронуться до Ирены, только сопел сверху, неопределенно мычал и хмыкал.

— Ируня, девочка? Не пугай меня. Что случилось? — в голосе мамы звенела накатывающая паника. Нужно было открыть рот и что-то сказать, придумать разумное объяснение — она ведь, дура, заранее ничего не придумала. Решила, что просто зайдет в дом — так же, как заходила всегда. Это ведь ничего особенного. Это ведь просто дом! Но теперь рядом была мама, от нее пахло фиалкой и гелиотропом, а еще немножечко — сердечными каплями, она же умрет потом от сердечного приступа, но сейчас, через девять лет, но умрет, будет лежать в кровати, хрупкая и маленькая, словно забытая кукла, и пахнуть от нее будет так же — сердечными каплями и гелиотропом. Ирена захлебнулась слезами, обняла маму за талию, вжалась лицом в плечо.

Нужно что-то придумать. Сейчас же! Немедленно! Нужно что-то…

— Дочка, ну что? — не выдержал уже и отец. Большая рука неуверенно легла ей на затылок. — С дипломом что-то? Ну и бог с ним, с дипломом. Красивой девке диплом ни к чему. Без него проживешь…

— Какой диплом! — яростно зашипела мама, покачивая, убаюкивая Ирену как маленькую. — При чем диплом? Совсем спятил, пень старый? Кто из-за диплома так убивается?

Отец шумно вздохнул, его пропахшее табаком дыхание коснулось щеки, шеи.

— И то верно… Не диплом… Значит, Фабиан! Он тебя обидел, дочка? Что этот хлюст учинил? Скажи, и я паршивцу ноги повыдергаю!

«И ведь повыдергает,» — вдруг поняла Ирена. Купит билет на дизель, явится в столицу и отходит Богуся тростью по спине так, что пыль лететь будет.

Отец всегда ее защищал. Оберегал. Лелеял.

Пока был жив.

— Нет. Ничего. Не нужно, — выдохнула сквозь всхлипывания Ирена. Не хватало еще, чтобы отец ввязался в драку с Богусем. — Это не…

Она запнулась, осененная идеей.

Вот же она, причина слез! Удобная, безопасная и совершенно логичная. Вот она!

— Это не то, что ты подумал, — в последний момент заложила вираж Ирена. — Богусь ничем меня не обидел. Просто мы… расстались.

— Как расстались? — охнула мама. Лицо у нее побледнело, на лбу и висках выступил мелкий пот. Ирена в ужасе отшатнулась, и отец тут же подхватил маму под руки. Подцепив ногой стул, он дернул его вперед и бережно усадил жену.

— Чего стоишь? Неси капли! Ну же!

Крутнувшись на пятках, Ирена рванула по коридору. Спальня родителей была за следующей дверью — просторная, вечно тонущая в полумраке комната. Из-за тяжелых вельветовых штор пробивались узкие солнечные лучи, растекаясь по стенам неровными пятнами. Обогнув широкую кровать, Ирена подошла к туалетному столику. Склонившись, она окинула быстрым взглядом строгую шеренгу баночек, скляночек и флакончиков. Ну, это вот, нежно-лиловое с золотым бантом — духи, их Ирена узнала бы даже ночью, на ощупь. Крем для лица, розовая вода, лавандовое масло, крем для рук… В нос пахнуло резким валерьяновым запахом, и Ирена радостно вскрикнула. Вот оно! Схватив пузырек из темного аптечного стекла, она устремилась обратно. Отец, не переставая обмахивать мать газетой, подпихнул на середину стола сахарницу.

— Шесть капель! Не меньше! — скомандовал он. Ирена, выхватив кусок рафинада, наклонила склянку.

— Раз… Два… Три… — она скосила глаза на мать. Та без сил обвисла на стуле, беззвучно хватая воздух ртом. — Четыре… Пять… Шесть!

Ирена протянула сахар, по которому расплывалось остро пахнущее бурое пятно. Мать, слабо шевельнув рукой, взяла его, забросила в посиневший рот.

В кухне установилась тишина. Отец продолжал размахивать газетой, без особой пользы гоняя по комнате жаркий воздух. Мать старательно рассасывала рафинад.

— Рагу… Сдвинь кастрюлю с огня… — прошептала она, и Ирена наконец отмерла. Схватив полотенце, она перетащила жаркое на край плиты, оставив его тихо доходить в тепле. Зачерпнула из ведра холодной воды, поставила стакан на стол так, чтобы не нужно было тянуться. Открыла окно, впустив в кухню свежий, пропахший цветущими садами воздух.

— Пришечка? Ну, как ты? Получшало? — огромный отец, присев на корточки, снизу вверх заглянул ей в лицо. — Может, еще сахарку?

— Нет. Не надо, — дрожащей рукой мать взяла стакан и отпила немного воды. Капля скатилась по подбородку, и отец тут же подтер ее широкой ладонью. — Все уже. Все прошло. Не волнуйся — Ярко-синие, в обрамлении густых длинных ресниц глаза обратились к Ирене. — Так что там с Богусем? Ты сказала…

— Мы расстались, — обреченно повторила Ирена. Эту новость в любом случае следовало сообщить — но поданная без истерических рыданий, она бы, наверное, не стала таким ударом. — Свадьба отменяется.

— Но почему? Ты ведь так любила его… — мама смотрела испуганно, но с надеждой — видимо, надеялась, что это всего лишь недоразумение. Размолвка, которая угаснет так же легко, как вспыхнула.

— Любила. И Богусь меня любил. — Ирена не врала. Богуслав Фабиан действительно любил свою невесту, любил так сильно, что решился пойти против матери. Ввязался в затяжную, тяжелую схватку, выдержал ее с честью и одержал победу. — Просто… я поняла, что мы разные люди. Богусь, он… — Ирена помолчала, подбирая слова. — Он яркий. Веселый. Он любит общество, развлечения, танцы…

— Ты тоже любишь! Ты же прекрасно танцуешь, Ируня. Помнишь вечер у Мазуров? Все так восхищались, даже пан Даныш, а пан Даныш три года в Галлии прожил!

— Да, верно… — Ирена совершенно отвыкла от этой странной манеры вести беседу. Мать приводила в поддержку собственной позиции совершенно абсурдные, но при этом фактически неопровержимые аргументы. Чтобы оспорить их, приходилось углубляться в такие дебри, что сама суть спора в этих дебрях терялась. Когда-то Ирена научилась игнорировать эти внезапные выпады. Но сейчас могла бы поклясться, что полностью утратила навык — а поди ж ты! — Я люблю танцевать. Проблема в том, что… Богусь вряд ли ограничится одной партнершей для танцев.

— Ну так пусть пляшет, с кем… Ох, — дошло наконец до мамы. — Он тебе изменил!

— Пока нет. Но я достаточно хорошо узнала Богуся и понимаю: это всего лишь вопрос времени. Как только страсть схлынет, он вернется к прежнему образу жизни. А в прежней жизни он менял актрисочек как перчатки.

— Ну и что же? — нахмурил тяжелые темные брови отец. — Богусь мужчина, а мужская природа именно такова. Главное, чтобы лишних денег на девок не тратил и домой к ужину приезжал.

— С этим, думаю, тоже возникнут проблемы, — грустно улыбнулась Ирена. — Богусь не имеет привычки ужинать дома. Вечера он проводит в клубе «Бродбенк». Обедает в ресторане…

— Но завтракает-то дома, — выразительно прищурилась мама. — Главное, чтобы муж ночевать домой приходил. А если он желает поужинать в клубе, так тебе же меньше хлопот. Благо у Фабианов денег и на кафе, и на рестораны хватает. От парочки ужинов не обеднеешь.

Ирена подавила тоскливый вздох. Она, конечно, понимала, что разговор будет трудным — но не представляла, насколько. Слишком уж сроднилась мама с мыслью, что ее дочь станет шляхетной пани. И отказываться от нее никак не хотела.

Ну что ж. Этого следовало ожидать. По семейной легенде, прапрабабка Присциллы Забельской, урожденной Лабеж, принадлежала к шляхетскому роду. Богатому, естественно — ну кто рассказывает легенды о голозадой шляхте? Красавица росла в роскоши и холе, ела с золота, шелком утиралась. Но повстречала лихого парня без гроша в кармане, влюбилась да и сбежала с ним. А разгневанный отец повелел вычеркнуть непокорную дочь из родового древа навеки. Наивная романтическая чушь… Но мать в нее свято верила. Искала в себе признаки шляхетской крови, принимая за нее и болезненную бледность, и нездоровую худобу. Зубрила по самоучителю галльский, который никак ей не давался, и кроме злосчастного Bonjour, je suis ravie de vous voir* ничего выговорить не могла. Да и это короткое приветствие Пришечка Забельская произносила с чудовищным акцентом.

Петр Забельский свою крохотную жену любил — и баловал. Давал деньги на бесконечные ремонты, в ходе которых просторный дом утрачивал мещанскую основательность, приобретая некоторый светский лоск. Оплатил доставку пианино и пригласил учителя, тощего студентика в брюках дудочками, чтобы тот учил Пришечку музицировать. Стопками закупал дамские романы в нежно-розовых с золотом обложках, а потом, когда романов накопилось достаточное количество — и шкафы к ним.

Но настоящий шанс прикоснуться к чарущему миру аристократии появился перед Присциллой Забельской только сейчас. Ее дочь, умница и красавица, повстречала самого настоящего шляхтича. Умного, красивого, галантного — ну чистый принц крови! И этот принц влюбился в Ируню по уши. Соседки зудели, что наиграется и бросит, Петр недовольно поджимал губы, а Присцилла летала на крыльях счастья. Ее дочь! Станет шляхтянкой! Самой настоящей, с гербом и девизом, с фамильной саблей над камином!

Мечта, невероятная, недосягаемая мечта свершилась.

А теперь эту мечту злая судьба вырывала из рук, презрительно хихикая. Нет, не будет Ируня шляхтянкой. Рылом не вышла с фамильной сабли чарку принимать.

Как будут злорадствовать за спиной соседки! Как будут при встрече сочувственно вздыхать, охать и качать головой.

Пришечка Забельская была в отчаянии. И цеплялась за вымечтанное, выстраданное счастье изо всех сил.

— Ируня, девочка, я все понимаю, — нежно погладила ее по руке мама. — Ты волнуешься, ты сомневаешься. Каждая девушка перед свадьбой проходит через это. Я в твои годы тоже боялась… Но вы обвенчаетесь, станете мужем и женой. Когда ты войдешь хозяйкой в собственный дом, когда обнимешь любимого мужа, то и думать забудешь о своих страхах!

— Это вряд ли, — подавила глубокий вздох Ирена. И попробовала с другой стороны. — Мы много разговаривали с Богусем. Не только о любви, о делах тоже. О фабрике, которая принадлежит Фабианам, о ценных бумагах, о вкладах, оставшихся от отца. И у меня сложилось впечатление, что… Богусь не слишком-то в этом разбирается.

— Какие его годы, — легко взмахнула тонкой рукой мама. — Еще научится!

— Нет, Пришечка, погоди, — остановил ее отец. И серьезно посмотрел на Ирену. — Это важно. Рассказывай.

— Богусь уже три года занимает пост директора. При этом он понятия не имеет, как работает его фабрика. Насколько я поняла, всем управляет… Лутковский, — имя далось с трудом, но лицо Ирена все-таки удержала. — Он ведет все дела, а Богусь только подписывает документы.

— Нехорошо… — отец склонил голову набок, как делал всегда, когда что-то вызвало его пристальный интерес. — И что же еще?

— Доходов фабрика приносит мало. Что очень странно, ведь цеха не простаивают, продукция производится и успешно распродается. Я посоветовала Богусю проверить отчетность. Пусть даже не самому, нанять аудитора, пусть тот подготовит отчет. Но Богусь отказался.

— И правильно! Не шляхетское это дело — в бухгалтерских книгах рыться, — фыркнула мама, и папа поморщился.

— Зато отцовские деньги спустить и по миру пойти — очень даже шляхетское, — парировал он.

— Вот. Об этом тоже я хотела поговорить. Уже сейчас Богусь берет деньги со сберегательного счета, который получил в наследство. Пока немного, но суммы все увеличиваются.

— А ты откуда об этом знаешь? — насторожилась мама. — Ты что, просматриваешь тайком его бумаги⁈

— А хоть бы и так, — двинул могучими плечами отец. — Да-да, я помню, шляхетская честь превыше всего. Но голова на плечах людям не просто так дадена.

— Нет. Я не обыскивала его рабочий стол, — покривила душой Ирена, потому что стол она все же обыскивала, и неоднократно. — Богусь сам об этом говорил. Мы несколько раз подъезжали к банку, он объяснял, что собирается делать.

Ложь получилась не слишком изящная, но родители были не в том состоянии, чтобы это заметить.

— Значит, деньги у Фабианов уже кончаются, — недовольно пожевал губами отец. — И мальчишка полез в карман к умершему отцу. Очень хорошо…

— Есть еще кое-что. Я раньше не обращала внимания, но чем ближе к свадьбе, тем больше я беспокоюсь, — Ирена, покосившись на хмурого отца, глубоко вдохнула. Пришло время вложить главный козырь. — Богусь азартный игрок.

— Ну что ты! Все мужчины играют! — начала было мать, но под тяжелым взглядом мужа осеклась.

— Значит, игрок… — медленно, словно пробуя слово на вкус, протянул отец. — Лентяй, неумеха, бабник, мот, еще и игрок. М-да…

— Но Богусь шляхтич! В высших кругах так принято! — снова попыталась мама — и снова умолка.

— А у нас как раз дела в гору пошли. Прибыль расти начала, я второй магазин думаю открывать, — глаза у отца потемнели, рот зло искривился. — Это что же получается? Лет эдак через пять я должен буду не только свою семью, а еще и всю шляхетскую шайку кормить?

— Петрусь, ну что ты такое говоришь! — ужаснулась мама, но Петрусь только головой тряхнул, словно бык, угодивший рогом в плетень.

— То и говорю. Ишь, умный какой! Выбрал себе невесту — и с деньгами, и сословия низкого. Чтобы, значит, от радости одурела и сама голову в петлю сунула. Свои-то, небось, шляхтяночки, от такого жениха, как мыши от пожара бегут. Потому до сих пор и не женат. А заливал-то, заливал-то как! Я, говорит, до сих пор не знал любви! Только сейчас мое сердце проснулось. Сердце, мать твою, проснулось! Ну, немочь шляхетская! — погрозил в пространство кулаком отец. — Все правильно, Ируня. Гони его в шею. Мы тебе нормального парня найдем. Башковитого, с руками. Чтобы тебя любил, а не по актрискам шлялся, чтобы все для семьи! Ишь! В клубе он ужинает. Дома, значит, не жрется. Вот пусть и сидит в этом клубе. Черт с ним. Мы и без шляхтичей проживем.

Отец, шагнув вперед, неожиданно обнял Ирену, прижал к широкой, словно пивной бочонок, груди. Закрыв глаза, она ощутила знакомый запах — пот, дешевое мыло и пена для бритья «Элеганс». Пуговица от жилета колола щеку, а где-то глубоко, под жилетом, под ребрами, мерно и ровно билось сердце. Ирена шмыгнула носом, мазнула лицом по мягкому твиду.

— Вот и я так думаю, папа. Мы замечательно проживем без Богуся.

__________

* Bonjour, je suis ravie de vous voir — Здравствуйте, я рада вас видеть.