Глава 18

Ужинали все вместе за огромным столом, и, клянусь, никогда в жизни я не пробовала еды вкуснее. Виной тому свежий воздух, приятная усталость, компания или выдающиеся кулинарные способности поваров, неизвестно. Или вся пища, приготовленная на огне, такая вкусная, я не знала.

За всю жизнь я только один раз пробовала печёную в костре картошку и шашлыки, то и другое произвели на меня странное впечатление.

Первое из-за эмоционального фона, бывшего тогда вокруг меня, второе из-за цены… Мы зашли с подружками в ресторанчик в парке, это оказался мой первый и последний поход в подобное заведение.

Потом Захар выставил на стол запечённую рыбу, издающую умопомрачительный запах – кто бы мог подумать, что небольшая рыбёшка окажется настолько вкусной. После мальчишки подрумянивали хлеб, держа на палочках над углями, и угощали любого желающего.

Ну и конечно разговоры, много, разных разговоров.

Игры для знакомства, сплочения, интеллектуальные и развлекательные. Немного похоже на лагерь отдыха, куда нас отправляли от детского дома, только со взрослыми, намного более заинтересованными взрослыми.

Честно говоря, в глубине души, я опасалась каких-нибудь проповедей, группового чтения Библии, молитв или чего-то такого… религиозного, учитывая, кто организовал и руководил сплавом, но всё было по-светски, вплоть до музыки и танцев.

Правда ни сам Захар, ни Лиза не танцевали и не подпевали, как и Лёша, и ещё несколько детишек из таких же семей. При этом общей компании не чурались, поддерживали беседу, вели себя, как самые обыкновенные люди.

Они и были самыми обыкновенными, во всяком случае, такими выглядели, что оказалось неожиданностью для меня.

Что странно, ведь я уже была знакома с Василисой Гучковой, как оказалось, единоверкой Абакумовых. Ходила к некоторым старообрядцам домой с «проверкой» – почти все семьи староверов многодетные, – никто на горохе в углу не стоял, лучиной не пользовался. И хоть не все были рады визиту, держались подчёркнуто вежливо.

Филипп всё это время не отходил от меня. Ухаживал, как мне иногда казалось, напоказ, так, что мне становилось неловко. Нельзя же так, я лицо официальное, не за компанию и по собственной инициативе здесь очутилась. Тем паче на глазах Захара, который, кажется, окончательно перестал был Дорофеевичем, ведь все, включая педагогов, звали его по имени.

И Захар этот смотрел на меня так… так…

В общем, хорошо, что я официальное лицо, а не какая-то турецкая княжна!

Отвлекался Филипп лишь на Лизу, которая упорно не давала ему покоя. Извела моего самопровозглашённого принца просьбами, то с одним ей помоги, то с другим, и всегда срочно. И всегда с выражением лица несчастной сироты казанской.

Захара же постоянно дёргала Антонина Андреевна, чаще, чем весь наш коллектив вместе взятый, включая самых маленьких и самых надоедливых участников.

Всё это под перекрёстными взглядами присутствующих, которые и не собирались скрывать нездоровый интерес к происходящему и смех.

Из Шекспира я читала только то, что было в школьной программе, но уверена, в его репертуаре обязательно найдётся что-нибудь подобное, с любовным многоугольником, в центре которого находилась совершенно растерявшаяся, не знавшая, куда себя деть девушка.

Может, несчастная Офелия потому и утонула, что вокруг кружили дружелюбные Филиппы, руководители родительского комитета, бородатые Захары с татуированными подтянутыми телами и Лизы, требующие прямо сейчас же отмыть казан.

«To be, or not to be»*, в общем, да, чтобы это ни значило.

Постепенно начали расходиться. Посуда была намыта, дети окончательно вымотались, включая старших, грозившихся не спать всю ночь, взрослые тоже зевали.

Я должна была спать в палатке с Надеждой, ещё двумя учительницами и Антониной Андреевной, последнее абсолютно не радовало. Вдруг она придушит меня ночью или змею в штаны засунет, какую-нибудь ядовитую.

Понятия не имела, водятся ли в здешних местах подобные твари, только сестра сестре всегда придёт на помощь.

И это не считая того, что до сегодняшней ночи я никогда не ночевала в палатке, и на природе в принципе.

Вдруг медведь придёт, волк, лиса, ёж, леший, чёрт знает кто ещё… Как все эти люди могут спокойно смотреть на тёмный лес – тайгу! – и не бояться?

Звуков разносилось – миллион!

Вокруг охало, ухало, шуршало, шипело, трещали сухие ветки, шелестели листья, раздавался гул, рокот, писк, свист, один бог знает что ещё, интерпретировать не удавалось.

– Филипп, помоги-ка мне, – вынырнула, как из ниоткуда, Лиза, дёрнув Фила, который только-только вырвался из её цепких рук.

Рядом с заметным раздражением выдохнула Антонина Андреевна, при каждом удобном случае напоминающая Захару, что звать её можно Тонечка.

– Лиз, совсем парня загоняла, – нахмурился Захар.

– Ты в женские дела-то не лезь, – мгновенно одёрнула его Лиза. – Я в твои, хозяйские, не лезу, и ты в мои не лезь.

– Не лезет она, как же… – фыркнула Антонина. Или правильней Тонечка?

Грымза!

В то же мгновение прибежала Настя, потащила маму с собой. Она, конечно, была очень рада ночевать в палатке с девочками, как настоящая взрослая, но лучше её уложить и рассказать сказку, как дома.

За столом остались мы с Захаром, да рядом бродило несколько задержавшихся, как мы. В торце терзал старенькую гитару Степан, легко дёргая расстроенные струны, издавая скрипучие, тихие звуки.

– Ой, – пискнула я, услышав шорох деревьев совсем рядом, а в отдалении заунывные крики, похожие на плач.

Мурашки пробежали по коже от ужаса.

– Это канюк, иногда называют сарыч, ястреб, – посмотрев на меня, застывшую от страха, сказал Захар. – Охотится днём, но иногда можно услышать ночью. А это уже филин, – приподнял он указательный палец, заставляя меня прислушаться.

– Разве филин не ухает?

– Ухает скорее сова, – усмехнулся Захар. – Я когда сюда только переехал тоже не очень-то разбирался. В детстве жил в коттеджном посёлке в нескольких километрах от города, там из живого мира водились вороны, лягушки да соседские коты.

– А это? – подпрыгнула я, услышав заунывный вой.

– А это, Вита, волки, – откровенно усмехнулся он, я же сжалась от страха. В каком смысле волки?

– Они далеко, сейчас лето, они сытые, нападать, да и просто тащиться сюда им незачем, так что можешь пудрить нос и спокойно идти спать, – подмигнул он. – Подъём ранний, ждать никого не будем.

– Точно незачем? – уточнила я, понимая, что звучу глупо, как ребёнок.

Ну и что! Здесь дети в тысячу раз опытней меня в плане лесной живности, некоторые со взрослыми на охоту ходили, волков вблизи видели, кто-то даже медведя, а я в зоопарке за всю жизнь один раз была. Имею полное право уточнить.

К тому же это была нейтральная тема для разговора с Захаром, а мне очень хотелось говорить с ним. Голос у него красивый, с лёгкой хрипотцой, не сильно низкий, обволакивающий, дурманящий какой-то, как и взгляд, когда смотрит так, как сейчас, будто в целом мире нет никого, кроме нас двоих.

Только низкие звёзды на ночном небе, мелькающие сквозь тёмные кроны деревьев, соприкасающиеся кончиками, будто держались за руки, целовались нежно-нежно…

– Ух, Вит, дождалась меня. Классно! – Филипп выдернул меня из мечтаний о поцелуях. Не деревьев, нас с Захаром. К чему бы это?.. – Пошли, прогуляемся! Пока… – опасливо оглянулся, в поисках Лизы.

– Не долго. Режим, – гаркнул Захар, резко вставая, уперевшись в стол кулаками, словно необходимо было занять чем-то эти самые кулаки, отвлечь каким-нибудь движением.

– Я спросил у ясеня: где моя любимая? Ясень, нифига себе, матом прошипел: Я твою любимую видел с другом Филею, пока ты, дурилище, про птичек песни пел… – протянул Степан, ударив по струнам, скабрёзно засмеявшись.

Мы с Филиппом отошли от стола, освещённого ярким фонарём – единственным источником света в лагере, – и двинулись в сторону леса.

– Может, не пойдём? – замерла я. – Там волки…

– Кто? – засмеялся Фил. – Нашла дураков, к людям, средь лета, в сытости идти. Не бойся, я с тобой, тем более о-пля! – провозгласил он, и в этот же миг в его руках загорелся фонарик. – Пошли, пошли, хочу тебе место красивое место показать.

– В темноте? – повернулась я к Филу.

– А это нам на что? – описал лучом фонарика круг, который разросся до огромного пятна. – Светодиодный, у бати взял, – с гордостью добавил.

Мы прошли несколько шагов, вернее, несколько шагов сделал Филипп, я же семенила рядом, с трудом перебирая ногами.

Зачем только я попёрлась в этот дурацкий сплав, пошла ночью в лес, не просто в лес, в тайгу? Что я здесь не видела? Если честно – ничего не видела. А если совсем честно, то и видеть не хотела.

Как-то нормально мне жилось без сосен, елей, кедров, даже без липы Новощёкина, будь она тысячу раз краснокнижной. И без уханья, кряхтения, гудения, шуршания, шелестения и черт знает чего ещё, несущегося буквально со всех сторон.

Отлично даже жилось.

– Сейчас, сейчас, – бухтел Фил, в одной руке держа фонарик, другой обхватывая меня за поясницу, волоча за собой. – Скоро уже. Романтично, правда же?

– Правда, – пискнула я.

Самое романтичное свидание в моей жизни!

Рейтинг составлять особо было не из чего, если не брать в расчёт романтик с одногруппником на чердаке детского дома, куда мы забрались после того, как «обнесли» столовую на две буханки чёрного хлеба. Там, среди столетней пыли, слопали добычу в два лица, запив домашним квасом, который выцыганили у бабки на рынке. И прогулку в парке со старшекурсником, где из угощений был кофе в стаканчике и мороженое, настоящий пир по сравнению с чердаком.

– Девчонки любят романтику, – довольно продолжил Филипп. – Сейчас обалдеешь, клянусь!

Кажется, я уже обалдела. Как минимум от того, что, в отличие от двух первых своих свиданий, в качестве закуски выступала я сама, для комаров и прочих летающих тварей точно.

– Вот ты где?! – словно с небес раздался возмущённый голос Лизы. – А я жду тебя, жду!

– А-а-а-а! – в один голос закричали мы с Филом, подпрыгнув на месте.

– Твою мать, Лизка, итить тебя через колено! Довела! Как дед старый заговорил!

– Не такой уж ты и старый, хотя склерозом страдаешь. Витаминчики попей, что ли, или лучше приди, я тебе сбор травяной дам для улучшения кровообращения головного мозга. Айда за мной! – отдала она приказ.

– Да ты… да я… да… – начал заводиться Филипп. – Куда я пойду, а Вита?! – завопил он.

– Ничего с твоей Витой не случится за пять минут, а у меня этот… как его… домкрат сломался! Видишь, и меня заразил потерей памяти, а я ещё молодая, между прочим, болячки такие цеплять. Пойдём, – дёрнула Фила за руку, пока я стояла, открыв рот в полном… недоумении.

Как учитель и лицо официальное, другими словами выразить мысль не имела права, но уверена, любой поймёт, что на самом деле я думала и чувствовала.

– Фонарик-то девушке оставь, чучелко, – пропела Лиза, вырвала агрегат из рук Фила, всучила его мне со словами: – Держи крепко, свети вверх, не выключай. Поняла меня? И не двигайся! Стоять ровно, фонарик не выпускать из рук, не выключать. Стоять. Не выпускать. Не выключать.

И с этими словами утащила моего парня спасать домкрат…

Кажется, из трагедии Шекспира я очутилась в третьесортном ужастике, где главная героиня зачем-то идёт в лес, точно зная, что там убивают людей.

Стояла в положении, в котором меня оставила Лиза долго, минуты три, а то и все пять. От напряжения затекли руки, ноги, шея, мышцы на ягодицах. Вся я целиком, от пяток до макушки.

Обернулась вокруг своей оси, освещая окрестности. По кругу один лес, не то, чтобы я ожидала увидеть парк, но…

Не просто лес, чащоба непроходимая. Замерла, выхватив взглядом сверкающую паутину, в которой мирно покачивался паук, поджидая добычу, сверху застыла капелька росы, переливаясь прозрачно-голубыми гранями.

Недалеко зашуршало, хрустнула ветка, вторая, шелест стремительно приближался, поднимая во мне животный ужас.

Я резко обернулась, светя фонариком по веткам и деревьям, которые наступали со всех сторон. Огляделась ещё раз и ещё, пытаясь разглядеть то, что движется на меня. Вокруг меня, надо мной и подо мной, везде.

– А-а-а… – начала было я визжать, как явно мужская, немного шершавая, жёсткая ладонь зажала мне рот.

От испуга я выронила фонарик, который упал с глухим звуком, осветив мои ноги в кроссовках и траву, покрытую хвоей, на которой я стояла.

– Т-с-с-с, не ори, половину лагеря на уши поставишь, – услышала я глухой голос Захара. – Ну? – мягко проворчал он, слушая мои всхлипывания, который точно перешли бы в отчаянный вой, если бы не ладонь на моих губах. – Всё, всё хорошо. Видишь, совсем не страшно. Обычный лес, никаких леших, вурдалаков и русалок, почти как Сокольники. Была в Сокольниках?

– Нет, – промычала я. – Где это? – продолжила мычать в мужскую ладонь, пахнущую костром.

– В Москве. Побываешь, – заявил он уверенно, отнимая руку от моего лица.

Сразу стало зябко, как-то неуютно, будто из-под пухового одеяла спросонья выдернули.

Свет фонарика лился на ноги, сверху светили лишь звёзды, но я почему-то видела все оттенки тёмных глаз Захара, каждую мимическую морщинку, каждую эмоцию, прочитать которые я была не в силах, зато пила их, как родниковую воду посреди пустыни, с жадностью.

Видела, как глаза нервно сощурились, дрогнув пушистыми ресницами, губы напряжённо сжались, ноздри раздулись, будто в раздражении, а потом моё лицо окутало тёплое дыхание, пахнущее таёжными травами и чем-то остро-терпким, перемешанным со свежестью ветра над речной гладью.

Мужские губы оказались близко-близко от моего лица, замерли на бесконечно долгую секунду, и сразу же обрушились на мои, сметая преграды, свои ли, мои – неизвестно.

От напора в первые секунды я растерялась. От мужского запаха, вкуса, всего, что сбивало с мыслей и, тем более, с ног, но сразу же начала отвечать, чувствуя, что ведут меня инстинкты, внезапно проснувшиеся во мне.

Такие яркие, живые, ясные, настолько очевидные, что не понять их, не послушать, не идти за ними было попросту невозможно.

Они – часть меня. Захар – моя часть.

Неотъемлемая. Необходимая. Обязательная. Несущие меня на волнах эйфории в неведомые дали, небытие, беспамятство… а что будет потом, после… неважно.

*To be, or not to be – перевод: Быть или не быть, первая строка трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет», чаще всего цитируется с продолжением: «Быть или не быть — вот в чём вопрос»