Глава 4

Я работала уже целую неделю, наконец-то пришла пятница.

Наконец-то – потому что я невероятно устала, наверное, как никогда в жизни. Хорошо, что до каникул оставалось всего ничего.

Не успела устроиться – и отпуск. Повезло!

Устала не столько от работы, учеников, сколько от перемен в жизни, к которым оказалась не готова. И как бы психика ни игнорировала реальность, она, реальность, пробивалась сквозь невольную защиту и изматывала.

На самом деле мои новые ученики оказались единственным светлым пятном во всей этой авантюре под названием «деревенская» или «новая» жизнь, как точно назвать этот этап, я пока не решила, как и не решила, надолго ли он задержится.

Задержится ли в принципе.

Ведь к ученикам – славный девочкам и мальчикам, в большинстве своём открытым, добрым, какими чаще всего бывают «домашние» дети, – прилагалась бытовые трудности, с которыми приходилось сталкиваться едва ли не ежедневно, и взрослые – родители учеников, коллеги, односельчане.

– Виталия Генриховна, а вы точно будете нашей учительницей во втором классе? Не уйдёте на пенсию, как Раиса Степановна? – доверчиво заглядывая в глаза, спросила Васнецова Маша – аккуратистка и тихоня, которая предпочитала шумной компании одноклассников чтение книжек.

Огромная редкость в нынешнее время и в моё. Я не помнила, чтобы кто-то из моих ровесников читал что-то, помимо школьной программы, большинство же и её не читало. А ведь в нашем детском доме была большая библиотека – хоть зачитайся.

– На пенсию точно не уйду, – засмеялась я, решив не уточнять, что идея остаться в Кандалах с каждым днём мне кажется более и более непривлекательной.

Не хотела я оставаться здесь, и учительницей быть не хотела. Вернее, учительницей хотела, но где-нибудь в городе, подальше от бытовых неурядиц и пересудов соседей.

– Виталии Генриховне рано на пенсию, – окинул меня оценивающим взглядом Игнат Силантьев – задумчивый толстячок, основная и бесконечная проблема которого сводилась к поискам сладкого. – Она, как моя мама, – уверенно добавил он. – А ей до пенсии ещё работать и работать.

Вот спасибо! Игнат – третий ребёнок в семье, его мама по возрасту могла быть моей мамой.

– У нас во вторник последний день, и сразу каникулы, – громко крикнул Валера Семёнов – шебутной парнишка, глядя на которого сразу понимаешь – головная боль учителя: СДВГ в полный рост.

На практике нам говорили, что раньше таких учеников было мало, максимум один на класс, сейчас семь-десять, а это почти каждый третий.

В моём классе такой всего один, и ещё, может быть, Лёша – мой знакомец, хотя на самом деле я не совсем разобралась, есть у него какие-то проблемы, или он просто живой парнишка с подвижной нервной системой. Эдакий живчик-непоседа, находящий приключения не ежедневно, а ежечасно.

За короткое время, что я была педагогом в их классе, он дважды уходил с территории летнего лагеря для начальной школы – отдельно стоящего небольшого здания, рядом со спортивной площадкой, – просто, потому, что так захотелось.

Трижды залезал на дерево за котом, который, кажется, от Лёшки там и прятался, и спасать его совершенно было не нужно.

Завёл на спор трактор «Беларус», на беду припарковавшийся напротив лагеря, прибавив седых волос трактористу, завучу Маргарите Павловне и мне.

Откуда-то притащил деревянный поддон, объявил, что сделает плот и отправится в путешествие. Вообще, он тысячу раз уже так делал, на байдарках, правда, но на плоту-то интересней. В завершении стащил у завхоза топор, дабы осуществить гениальный план постройки плавсредства.

Седому по возрасту завхозу оставалось частично облысеть и потребовать призвать к ответу отца горе-Колумба.

– Отец твой, Алексей, уважаемый человек, а ты топоры таскаешь, – выговаривал Сергей Андреевич, он же Андреич, он же завхоз. – А если бы поранился?

– Не поранился, меня папка научил с топором справляться, и с бензопилой тоже, – пожал тот равнодушно плечами. Ведь каждый восьмилетний мальчик умеет обращаться с бензопилой. – У мужчины руки из плеч расти должны – так и Лёка папина говорит.

– Вот отрубил бы Семёнову руки, – назвал Андреич имя «подельника» Лёшки (того самого Валеры с СДВГ), – было бы вам «руки из плеч». Виталия Генриховна, вызовите отца нашего несостоявшегося Конюхова, будьте добры, – посмотрел на меня строго.

– Хорошо, – кивнула я, не понимая, как реагировать.

На каком основании завхоз школы распоряжения мне даёт и насколько он серьёзен?

И что вообще мне делать, как поступить?

Воровство – это, конечно, плохо и требует внимания, но попытка стащить топор с целью смастерить плот, воровство ли?

После окончания рабочего дня, когда все дети разошлись по домам – именно разошлись, сами, лишь за Валерой Семёновым заехал дедушка – его строго-настрого было запрещено отпускать одного, – я решилась подойти в Маргарите Павловне. На счёт Алексея и злосчастного топора.

Кабинет завуча находился на первом этаже школы, как и все четыре класса началки. Само трёхэтажное, кирпичное здание было построено довольно давно, в шестидесятых годах двадцатого века, и выглядело неказисто, а вот ремонт был свежий, мебель новая. В некоторых классах красовались интерактивные доски, спортивный зал мог похвастаться новеньким инвентарём, а скромный актовый зал – хорошей подсветкой, что откровенно удивляло. И это в далёком сибирском селе.

– Маргарита Павловна? – постучала я в дверь.

Мне ответила тишина.

Потоптавшись под дверями кабинета, я постучала ещё раз и решила, что всё к лучшему. За выходные наш несостоявшийся Конюхов забудет свой план, завхоз остынет, а там и каникулы, за которые я скорей всего уеду из этого села.

Не нравится мне здесь, не нравится, и всё…

Опустив голову, я брела по широкому коридору вдоль череды открытых окон. Уборщицы намывали стёкла и подоконники.

– Тонь, скажи добром, что ты хочешь от меня? – услышала я голос Маргариты Павловны в распахнутое окно.

Бегло выглянула, хотела было дать понять, что она мне нужна, но замерла.

Рядом с завучем стояла мама одной из моих учениц – Насти Запашной – это я знала наверняка, потому что Настю в лагерь привозила мама на дорогом автомобиле.

Почти сразу мне шепнули, что один из магазинов в Кандалах принадлежит именно ей, и хорошо бы с этой дамой держать ухо востро. Скандалистка со связями.

– Убери учителку новую! – ответила та завучу. – Серьёзно тебе говорю – убери! Иначе я за себя не ручаюсь.

– У тебя какие-то конкретные претензии?

– Что же, конкретные претензии ждать? – подпёрла руки в боки мама Насти. – Она – детдомовка! Чему она детей научит? Воровать, с мужиками якшаться, курить втихаря?

– И как это связано? – громко и недовольно выдохнула Маргарита Павловна. – Виталия Генриховна ни в кражах, ни в курении не замечена, а личная жизнь, пока в пределах нормы, на учебный процесс не влияет.

– Откуда у детдомовки пределы нормы? Ребёнок со здоровыми генами там не окажется, всяко родители позаботятся, а больные обязательно дадут о себе знать. У неё же алкогольный синдром на лицо.

– Какой ещё синдром? – фыркнула Маргарита Павловна.

– Который у детей алкоголиков бывает. Умерший сын Макаровны пропойца последний был, вспомни. Её потому и не забрали из детдома, что с синдромом девчонка. А тут надо же… учительница! Поступают по льготам, нормальным детям мест не остаётся, потом работают, нормальным людям не устроиться. Живут, как пиявки, сначала за счёт государства, потом честных людей, которые о себе и детях своих думают, жилы рвут.

– Нет у неё никакого фетального алкогольного синдрома, не выдумывай. Я, по-твоему, детей, да и взрослых таких не видела? Посмотри на детей Васильковых, например, вот там – ФАС, а здесь – обычный молодой специалист, без опыта работы. И где ты «нормальных» людей видела, рвущихся в школу? Хоть каких-нибудь людей? Местные уезжают, заканчивают колледжи-институты, и никто не возвращается, все в городах остаются.

– Не будешь убирать, значит?

– Не буду! Только если случится чудо и найдётся замена.

– Я петицию напишу, всех родителей подниму, в комитет по образованию дойду, так и знай!

– Ой, иди куда хочешь. Пришлют подходящего учителя – хорошо, нет – учить будет эта. Неоткуда взять другую.

Я стояла у стены, у окна, не зная, куда себя деть от жгучего стыда за себя самою.

С одной стороны – не моя вина, что оказалась сиротой, выросла в детском доме. Не мой выбор, никто в своём уме не остановится на такой участи.

С другой – ведь это правда. Разве я могла что-то дать «домашним» детям, научить их чему-то хорошему?

С третьей – учить я должна школьной программе, с этим справлюсь. Не зря преподаватели бились с нами.

Если, конечно, Алёшка не будет носиться по деревьям с ворованным у завхоза топором наперевес за несчастным котом, с трудом держащим оборону.

А с четвёртой – не решение ли это моей дилеммы?

Не знак, что лучше собрать вещички и вернуться в родной город, плюнув на крошечных эпизод своей жизни – существование в селе Кандалы, где по утрам будило мычание, блеяние, квохтание, гогот, безудержный лай и работа сельхозтехники на поле напротив моих окон, потому что местный фермер спешил заготовить какой-то силос.

Пять утра – тут тебе и щёлканье кнута, и блеяние коз, и мычание вечно недовольных коров, и грохот комбайна – или как этот гремящий монстр называется?..

Прибавьте ежедневную борьбу с газовым бойлером, чтобы включить горячую воду, пляски с бубнами вокруг насоса для воды. И новость, что ока-а-а-азывается, оказывается, канализацию нужно выкачивать ассенизаторской машиной, потому что в центральной части села, той, что строилась каким-то леспромхозом, был водопровод, а по окраинам, в частных домах – нет.

В итоге-то все удобства в доме, туалет, ванная, отопление, даже тёплые полы, оказывается, были, но со всем этим добром ещё разбираться и разбираться.

А если сломается?

Только система насосов и водоразводки вводила в ступор своим видом, а был ещё газовый котёл, бойлер, краны на батареях, счётчики на газ и свет…

Нет, точно, дождусь Маргариты Павловны, извинюсь, уволюсь и уеду.

Стыд, я слышала, не дым – глаза не выест. Лучше пять минут позора в кабинете завуча, чем бесконечный ужас существования в селе.

– Захар Дорофеевич! – услышала я голос возмущающейся мамаши. – Слышали, что новая учителка наших детей – детдомовка? Вот скажите, нормально это?

– Учительница, – поправил Захар. Дорофеевич. – Не слышал. Детдомовцы – дети, находящиеся под опекой государства, живущие в детском доме. Виталия Генриховна, насколько мне известно, совершеннолетняя и живёт на Полевой.

– Уже знает, где живёт эта Генриховна, – в ответ выплюнула моё отчество, словно кислятину, набившую оскомину. – Видишь, Маргарита Павловна, а я что говорила!

– Всякая ложь, какой бы она ни была, как бы она ни говорилась – пагуба, – спокойно ответил Захар. – Не разносите сплетни, Антонина Петровна – грешно.

– А что тебе не грешно, Захар? – огрызнулась Антонина Петровна. – Петицию составлю, пришлю, почитаешь?

– Присылайте, – вздохнув, ответил он. – Маргарита Павловна, что опять Алексей сотворил? Слышал, топор у завхоза стащил?

– Не стащил, а взял взаймы, чтобы построить плот, – засмеялась завуч. – Но, – сделала она паузу. – Поговорить обязательно надо.

– Поговорю, – глухо ответил Захар.

– Вот и хорошо, но я не за этим вас позвала, Захар Дорофеевич, я по поводу байдарочного похода в июле…

Голоса начали отдаляться, я же осталась стоять у стены, глотая горькие слёзы обиды.