ГЛАВА 16

— Мамочки… — прошептала и зажмурилась.

Ну чисто ребёнок.

Только дитя станет наивно полагать, что чудовище растворится в воздухе, если на него не смотреть.

— Открой глазки, маленькая. Ну же, посмотри на меня.

Я грёбаный садист, знаю.

Но мне по кайфу.

И я, блять, ничего поделать с этим не в состоянии! Мозг плавится от её вида у моих ног. Хочу, чтобы всегда так было. Чтобы вот так дрожала…

Да только не от страха.

Просто планка поехала.

Окончательно и бесповоротно.

— Раздевай, маленькая, давай. Всё равно придётся. Я так хочу. А дядю Матвея нужно слушаться.

— Не буду, — глаза всё-таки открыла, но тут же надула губы.

А губки у девочки сладкие, манящие. Так бы и сунул в этот алый ротик свой член.

— Совсем дурная, что ли? — смех сдерживаю уже с трудом. — Я же грохну тебя, дурища! — разумеется, вру.

Но ей-то откуда об этом знать?

Упрямая малолетка, бля…

— Не грохнешь, — говорит тихо, но уверенно, смотрит на мои ноги, словно боится поднять голову.

облизывает своим дерзким язычком пересохшие губы, а у меня от этого невинного жеста в штанах всё полыхает.

— Это почему же ты так думаешь?

— Ты просто играешь со мной. Тебе нравится меня ломать, ведь так? — поднимает взгляд и зелёные глазищи поглощают мой бухой разум без остатка. — И если убьёшь, то тебе снова станет скучно. Ты же и держишь меня здесь, чтобы не сойти с ума от одиночества. Хотя ты уже сходишь. У тебя есть всё… Кроме родного человека. Никого у тебя нет…

— Ну всё, хватит! — сам не знаю, отчего меня зло берёт.

Наверное, от того, что правду малявка говорит. От осознания этого, вообще чердак едет.

— Значит, я права, — победно усмехается пигалица и я от бешенства начинаю плавиться.

— Много ты берёшь на себя, мозгоправ Доморощенный. Но я обещал, что не трону тебя сегодня, поэтому пошла на хрен в постель и чтобы ни звука не слышал.

Что вообще она знает обо мне, эта соплюха сраная?!

Я может сам никого не хочу подпускать к себе.

Мне может так хорошо.

27 лет назад

От его очередного удара меня всё-таки снесло и, пропахав спиной до противоположной стены, я долбанулся головой о стену и распорол щеку о торчащий из нее гвоздь.

Кровища хлынула рекой, но боли не ощущал.

Потом я, конечно, нехило так охренею‚ глядя в зеркало на своё лицо.

— Ну вот! — отчим захохотал, хватаясь за жирное пузо, которое мне так хотелось вспороть «финкой», что таскал в кармане. — Теперь ты и правда похож на шушару из подворотни!

— Может и так. Только я мужик. А ты гнида ебучая, — ухмыльнулся окровавленными губами и снова отхватил кулачищем ублюдка, на этот раз под дых.

— Это всё, на что ты способен, мусор? Как баба бьёшь!

Слепая ярость, кровь и глаза перепуганной избитой матери.

Это, пожалуй, была последняя капля в чаше моего терпения.

Выхватив финку, я с рычанием бросился на Степанова и, повалив его на пол, всадил нож в плечо.

Промахнулся.

Метил-то в сердце.

Кровища брызнула фонтаном, только на этот раз уже его, а где-то позади послышался испуганный всхлип матери, что так и не встала с пола, после его оплеухи.

Бросился к ней, упал на колени рядом.

— Как ты, мам?

Она коснулась дрожащими пальцами раненой щеки и зашептала:

— Беги, сынок. в чулане под половицей деньги. Там немного, но на первое время хватит… Обо мне не беспокойся, беги, родной.

— Я не брошу тебя!

Адреналин бил в голову, а планка уже давно поехала. Я не чувствовал боли, не ощущал ничего, кроме лютой злобы и жажды крови.

С трудом сдерживал себя, чтобы не прикончить отчима, но всё же осознавал, что он не стоит того.

— Тебя посадят, милый! Беги! Я вызову ему скорую позже! Давай же, пошёл! — мать оттолкнула меня от себя и поднялась с пола. — Со мной всё хорошо, иди же!

Ни хрена не хорошо.

Мент избивал её почти каждый день на протяжении многих лет.

А я ничего не мог сделать.

До того дня…

В тринадцать лет я впервые дал ему сдачи. Впервые вступился за мать, всадив в него лезвие по самую рукоять.

И жалел…

О том, что раньше этого не сделал.

Что не прикончил суку, пока тот спал в пьяном угаре.

Что не удавил его, как падаль последнюю.

Наверное, ещё с тех пор я возненавидел ментов. Нет, я, разумеется, осознаю, что есть и среди них люди. Даже на «малолетке» я встречал порядочных мусоров, но и гнид было не меньше.

Степанов женился на моей матери, когда мне едва исполнилось пять.

Сколько помню себя — огребал пиздюлей от позорного мусора. Да ладно бы только я. Меня он любить не обязан был.

А вот мать…

До сих пор вижу во сне её окровавленное лицо, когда нашёл её тогда.

Я не жалел ни секунды, что продырявил ублюдка. Даже когда пошёл по статье в свои тринадцать.

К слову, спрятаться я тогда так и не смог. Поймали и очень шустро оформили.

Пожалел, что не грохнул его позже. Когда соседка на зону мне письмо прислала…

Что мать в больнице.

Нет, я всё-таки отомстил.

Укокошил грёбаного мудака.

Правда, случилось это уже спустя годы, а мать так и не узнала, что я отомстил за неё.

— Матвей, — тихий, но требовательный шёпот малявки выдернул меня из воспоминаний.

— Что тебе? Разве я не говорил, чтобы ты заткнулась и спала? — выключил ночник и пошёл к двери.

— Если бы ты не сделал… того, что сделал, я бы даже смогла стать твоим другом.

Вот это новости, блять.

— Мне не нужны друзья. Тем более такие, как ты. Спи, а то трахну.

Поспешил выйти из комнаты, пока и правда не передумал.

— Ты всегда будешь одинок!-послышалось из-за двери и на этот раз я был с ней согласен.

До утра сидел на кухне, глядя в окно. Бухло не лезет, а в башке каша. Дерьмо, блять.

До чего я докатился? Чтобы трахать тёлку держу её у себя силой. Это пиздец, Север. Ты не мог пасть ещё ниже.

А девчонка дрыхнет так сладко и нахально, словно дома, в своей пижаме с розовыми слонятами, в своей колыбельке, блять.

Специально зашёл к ней. Надеялся, что не спит и мне будет за что её наказать.

И тут облом.

Девица-то попалась со стальными нервами. Я ей целку порвал, оплеух навешал, ствол к виску приставлял, а она преспокойно уснула на той самой кровати. Уверен, ещё и подушку мою обслюнявила.

Я, конечно, не спец по бабским заморочкам, да и психолог из меня дерьмовый, коль даже в друге гондона не увидел. Но разве не должна она страдать? Пусть не вены себе резать, но хотя бы поплакать, поубиваться об утраченной невинности, нет?

Нет.

У малолетки железные яйца.

А может просто тупица…

Вот и утро.

Обжёг язык горячим кофе, матюгнулся и поднялся на ноги.

Пора к матери.

Давно я у неё не был.

Наверное до сих пор не могу смотреть в её глаза, хоть и убеждаю себя каждый раз, что просто нет времени её навестить.

С другой стороны, она ведь единственная, кто у меня есть. Хоть и нет её со мной по факту, но всё же видеть её могу, и за то спасибо.

— Привет, красавица, — улыбаюсь ей и целую в бледную щеку. — Ты сегодня отпадно выглядишь, — сажусь напротив и беру её за руку. — Ну как ты, мам?

Блаженно улыбаясь, она смотрит куда-то сквозь меня. В принципе, всё, как обычно.

Ничего нового. И я вроде как привык к этому.

Только сегодня не хочется молчать. Мне хочется рассказать матери. Поделиться с ней.

Чем?

Не знаю точно, но отчего-то кажется, что моя жизнь круто изменилась. Причём в лучшую сторону.

Вот такое навязчивое ощущение.

Как будто я долго был в коме, а потом вдруг очнулся.

впервые за долгие годы я дышу полной грудью, а не вырываю глотками жизненно необходимый кислород.

Но вместе с тем, меня разрывает изнутри гадкое ощущение, что называется угрызением совести. Никогда ранее ничем подобным не страдал.

Разумеется, это не повод стать вдруг другим человеком. Я не исправлюсь. Не проснусь однажды принцем.

Но и отпускать малолетку Стешу не планирую. Моя совесть не настолько сильна.

По крайней мере сейчас.

Тем более, я был у неё первым.

Никогда бы не подумал, что это вообще что-то значит.

Ещё как значит.

От мысли, что девчонку будет трахать кто-то ещё (а это рано или поздно произойдёт), я покрываюсь шипами. До боли в мышцах бесит эта мысль.

И это тоже не есть хорошо.

Я редко ревную баб.

И то, ревностью это сложно назвать.

Скорее, инстинкт собственности — это не любовь и даже не симпатия.

Моё, значит, моё. Если я сую член в определённую дырку, то больше никто не должен её трахать.

Вот и всё.

Но в данном случае всё как-то глубже, ярче, эмоциональнее.

И это неимоверно раздражает.

— Я, наверное, начудил, мам. Но по-другому ведь не умею, ты же знаешь, — вытащил сигарету из пачки и, размяв её пальцами, выбросил в урну. — Но эта малолетка… По кайфу мне с ней. Хоть и не назвать это отношениями. А с другой стороны, это хреново, мам. Я на полжизни старше… Совсем соплячка ведь она. А я как придурок. Как будто в детство впал. Не знаю, что на меня нашло. Вот скажи, что мне делать? Отпустить её? Или сломать? А, мам?

Мама молчит и даже не улыбается больше. Снова ушла куда-то далеко, где нет разных заморочек, проблем, боли.

В какой-то степени я даже немного рад за неё. Так проще.

— А пойдём-ка мы погуляем, — разворачиваю коляску и везу мать во двор клиники.

Мыслями возвращаюсь к девчонке, что всё так же сидит у меня взаперти и с каким-

то внутренним ликованием понимаю, что это именно то, чего я хочу.

Свою комнатную малявку.

Личную забаву.

И будет так, как я того хочу.