Глава 19. Гонцы недобрых вестей
Утро ворвалось в избу Гордея не ласковым весенним солнечным светом, а серым, колючим туманом, который тяжело просочился сквозь мелкие щели в деревянных ставнях. Марица открыла глаза в светлице за печью и тут же болезненно зажмурилась от резкой, пульсирующей боли в ладонях. Она лежала на широкой постели воеводы Ратибора, с головой укрытая тяжелыми медвежьими шкурами, которые всё еще хранили едва уловимый, резкий запах походного железа, старой кожи и лошадиного пота. Попытка сесть отозвалась во всем теле такой свинцовой тяжестью, будто она всю прошлую ночь в одиночку ворочала огромные камни в овраге. Кости немилосердно ныли от перенапряжения, а голова казалась пустой и гулкой после вчерашнего яростного столкновения в часовне Мертвой пади.
Марица осторожно приподняла и посмотрела на свои руки: Ратибор вчера перевязал их на совесть, белая чистая холстина плотно облегала каждый палец, но сквозь тугие витки ткани уже явственно проступили желтоватые, маслянистые пятна целебной еловой мази. В горнице пятистенка было тихо, лишь за массивной дубовой дверью сеней слышался приглушенный, хмурый говор ратных людей и редкое побрякивание удил коней на подворье.
Марица с трудом поднялась со шкур, поправила измятую льняную рубаху и медленно вышла из светлицы. Ратибор сидел у тяжелого лиственничного стола в точно такой же неподвижной позе, в какой она видела его вчерашним вечером. Лицо его сильно осунулось за эту ночь, серые глаза казались выцветшими, подернутыми мутной дымкой от жестокого недосыпа и непрекращающейся боли. Он так и не снял до конца походное снаряжение — кольчуга мелкого боярского плетения тускло поблескивала в тусклом утреннем свете. На столе перед ним лежала его обнаженная сабля и старый кожаный кошель, покрытый болотным налетом.
— Проснулась? — голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. Воевода попытался подняться, приветствуя её, но рука его невольно, судорожно прижалась к груди, сжимая ворот рубахи там, где боль сильнее всего отдавала в сердце, и он остался сидеть на лавке, лишь плотно стиснув зубы до хруста. — Вижу, мазь твоя помогает, пальцы не так горят... но до полного исцеления нам обоим еще далеко. Нам обоим бы сейчас неделю сна без просыпу, да в баньку жаркую, березовым веником кости распарить.
— Тебе нельзя было сидеть всю ночь на лавке, Ратибор, — тихо сказала Марица, медленно подходя ближе и бережно ступая босыми ногами по прохладным половицам. — Метка твоя покой любит, тепло человеческое, а ты себя совсем не бережешь, как воин на заставе. Что это у тебя в руках?
— Окул на самом рассвете наведался в пустую избу Ненилы, — воевода коротко кивнул на кожаный кошель. — В деревне сейчас пусто, ставни закрыты, люди боятся нос на улицу высовывать после вчерашнего, так что мешать десятнику никто не стал. Он искал хоть какой-то след, зацепку, чтобы понять, куда старуха заветный кузовок понесла... И нашел вот это в тайнике, под закопченными иконами в красном углу. Посмотри сама.
Марица осторожно, стараясь не тревожить изрезанные, перебинтованные пальцы, заглянула в кошель. Там, среди сухих лепестков полыни и черной четверговой соли, лежал массивный перстень. Тяжелое, потемневшее золото, в которое был вправлен крупный черный камень с искусно вырезанным на нем оскаленным волком. Марица почувствовала, как по её спине пробежал ледяной, могильный холод, точь-в-точь такой же, как вчера у края колодца Нави.
— Это не здешняя вещь, Ратибор, — прошептала она, поднимая на него глаза. — И не Ненилина сороду. Такого богатого золота в нашем Красном Долу отродясь не видели, у нас мужики всё больше с серебром да медью дело имеют.
— Это перстень воеводы Волкова, — процедил Ратибор сквозь зубы, и в его сером взгляде внезапно вспыхнула прежняя, выжженная опалой ярость. — Моего злейшего врага в Столице, главы нашего рода. Того самого, кто подписывал указ о моей ссылке в это Залесье, кто проклятую метку мне на левое плечо ставил в сырых кремлевских подвалах. Теперь ты понимаешь, Прядильщица? Ненила не просто от великого горя по сыну с ума сошла и в колодец шептать начала. Кто-то очень сильный издалека, из каменных палат, нашептал ей про Мертвую падь, кто-то дал ей этот перстень как залог или плату за мою голову. Она была лишь послушным орудием в руках тех столичных бояр, которые страстно хотят моей смерти. Метка моя на плече — это был их крючок, на который они тебя ловили.
Договорить они не успели. Снаружи, со стороны площади у церкви, раздался заливистый, тревожный и пронзительный звук рожка — не того простого охотничьего рога, что был у Окула, а более высокого, властного, княжеского. Следом по подсохшей, растрескавшейся грязи улицы послышался тяжелый, частый топот множества коней, идущих тяжелым галопом. Ратные кони гвардии шли ходко, железо удил звенело.
Дверь избы Гордея с грохотом распахнулась. В сени влетел Окул, его лицо было серым от усталости, а плащ заляпан дорожной грязью.— Батюшка-воевода! Гонец! Из Столицы, под личным княжьим знаменем! С ним десяток гридней в синих кафтанах, кони все в мыле. Говорят, весть государственная, чрезвычайная, из самой Боярской думы прислана.
Ратибор медленно, преодолевая жестокую ломоту в суставах и режущую боль в грудной клетке, встал во весь рост. Он набросил на плечи тяжелый кафтан, отороченный мехом выдры, полностью скрывая повязки под рубахой.— Впусти их, Окул. Послушаем, какую еще кривду нам Столица прислала.
На порог горницы уверенно шагнул человек в богатом, расшитом золотыми нитями кафтане, сильно заляпанном дорожной пылью. В руках он держал длинный пергаментный свиток, скрепленный тяжелой восковой печатью. За его спиной в проеме двери виднелись суровые, неподвижные лица столичных воинов в начищенных шлемах.
— Воевода Ратибор Васильевич? — голос гонца был сухим, бесстрастным и холодным, как шелест приказного пергамента.
— Слушаю тебя, — Ратибор не поклонился, лишь твердо положил ладонь на эфес сабли.
— По указу Великого князя и слову Боярской думы, ты обвиняешься в самовольстве, бунте и пособничестве чернокнижию, — гонец резко развернул свиток. — Дошли верные вести в Столицу, что ты связался в Красном Долу с лесной ведьмой, осквернил святые места монахов-пустынников и навел на весь край моровую язву и сушь великую. Велено тебе немедля выдать девицу, именуемую Марицей, для духовного церковного суда, а самому под стражей гридней следовать в Столицу для дознания в подвалах.
В горнице пятистенка стало так тихо, что было слышно, как бьется в мутное слюдяное стекло шальная муха. Окул у двери мгновенно схватился за рукоять сабли, стрельцы Ратибора за порогом притихли, переглядываясь. Марица почувствовала, как земля буквально уходит у неё из-под ног, а холод сковывает дыхание. Весь вчерашний ужас Мертвой пади показался ей малым перед этой холодной приказной бумагой, за которой стояла вся мощь Столицы.
Ратибор сделал широкий шаг вперед, полностью заслоняя Марицу своей мощной каменной спиной. Несмотря на вчерашнее ранение и слабость, он всё еще казался несокрушимой стеной.
— Чернокнижие, говоришь? — тихо, с опасной мягкостью спросил воевода, и его серые глаза сузились. — А знает ли князь в Столице, что эта девица воду в жилы земли вернула и колодцы очистила, пока его преданные слуги лесом государственным торговали? Знает ли он, что мы в Мертвой пади кровь свою проливали, чтобы эта тьма дальше на заставы не пошла?
— Моё дело — указ зачитать, воевода, — гонец даже не моргнул, привыкший к казенным речам. — Выдавай ведьму, Ратибор Васильевич. Не губи себя и своих людей. За сопротивление указу Великого князя — плаха без суда и милости.
Ратибор медленно обернулся к Марице. В его суровом взгляде она прочитала не страх перед плахой, а горькое, тяжелое осознание: мир людей в Столице оказался страшнее и гнилее, чем любая нежить из колодца Нави. Он посмотрел на её израненные, забинтованные руки, на бледное лицо и снова повернулся лицом к гонцу.
— Передай тем столичным боярам, кто тебя послал, — голос Ратибора загремел, заполняя всю тесную избу и вылетая наружу на подворье. — Здесь, в Красном Долу, закон мой. А Марица — не ведьма. Она под моей воеводской защитой по праву спасения моей собственной жизни. Если хотите её забрать — пробуйте взять силой. Но помните: мои стрельцы знают правду земли и умеют умирать за своего воеводу.
— Ты безумен, Ратибор, — выдохнул гонец, отступая на шаг к двери и бледнея под гневом воина. — Это прямая измена государю.
— Это правда, — отрезал Ратибор. — Окул! Проводи гостей к воротам подворья. Пусть коней своих напоят у церкви — вода у нас в Красном Долу теперь чистая, хоть и «строгая», скрывать нам нечего. И пусть убираются восвояси, пока мои ребята бердыши не подняли.
Когда тяжелая дверь за гонцами закрылась, Ратибор тяжело, со стоном опустился обратно на лавку. Он не смотрел на Марицу, его широкая ладонь снова судорожно прижалась к груди, где глубоко внутри, отдаваясь в самое сердце, пульсировала потревоженная черная сеть тонких линий на его плече.— Прости, знахарка... Видно, спокойной и мирной жизни в этой глуши я тебе так и не принес. Столица нас в покое не оставит.
Марица медленно подошла к нему со спины и осторожно положила свою забинтованную, пахнущую еловой живицей руку ему на больное левое плечо, бережно делясь своим человеческим теплом.— Мы теперь одной нитью повязаны, Ратибор. Ты сам вчера так сказал. И нить эта не в Столице боярами плечется, а здесь, нашей землей. Выстоим.