Глава 31. Тень капюшона
Рассвет над монастырем вставал неохотно, пробиваясь сквозь густую пелену туч, которые плотными валами катились со стороны Мертвой пади. Ратибор стоял на восточной стене, опершись на холодные зубцы. Его плечо, освобожденное от проклятой метки, больше не горело, но на его месте осталось странное ощущение легкости, к которому он никак не мог привыкнуть. Казалось, вместе с болью из него вынули часть души, оставив звенящую пустоту.
Князь Одоевский подошел неслышно, приволакивая ногу. Он встал рядом, вглядываясь в подножие скалы, где туман лизал острые камни.
— Не ушли они, — хрипло произнес князь, указывая на едва заметные огоньки костров в низине. — Ночью подошло подкрепление. Я насчитал не менее пятидесяти коней. Для штурма такой крепости маловато, но для осады — в самый раз.
Ратибор прищурился. Среди синих кафтанов гвардии Волкова он заметил нечто чужеродное. У самого края леса замерла фигура на белом коне. Человек был закутан в тяжелый черный плащ, а его голову скрывал глубокий капюшон. Он не двигался, просто смотрел вверх, на монастырские стены.
Ратибор почувствовал, как шрам на плече внезапно запульсировал — не болью, а знакомым, мертвенным холодом. Память тела была вернее глаз. В Столице, в сыром подвале, когда этот человек склонялся над ним, воздух вокруг становился таким же тяжелым и спертым, как в ту ночь у колодца Ненилы. Тот же дух застоявшейся воды и тлена, который теперь, казалось, долетал до Ратибора даже сквозь утреннюю свежесть гор, принесенный не ветром, а самим проклятием.
— Это он, — Ратибор непроизвольно коснулся плеча. — Безымянный. Тот, кто ставил мне клеймо. Я кожей чую его присутствие. Он пришел закончить начатое.
В этот момент дверь, ведущая на стену, скрипнула. Марица шла к ним медленно, придерживаясь за шершавую кладку. На ней была простая холщовая рубаха, лицо казалось прозрачным, а белые шрамы на ладонях ярко выделялись на бледной коже.
— Тебе нельзя вставать, — Ратибор в два шага оказался рядом, подхватывая её.
— В тишине кельи я слышу его мысли, Ратибор, — она подняла на него глаза. Зелень её зрачков померкла, став серой. — Он зовет меня. Говорит, что я теперь «пустая». Что, вырвав его нить, я лишилась своей опоры.
Она протянула руки вперед и попыталась сделать привычное движение — подцепить пальцами воздух, сплести его в защитный узор. Но пальцы лишь бессильно дрогнули. Ни искорки, ни натяжения пространства.
— Ничего... — прошептала она, и в её голосе послышалась горькая растерянность. — Я больше не чувствую землю под ногами. Раньше я знала, как укрыть нас туманом, как отвести беду... А теперь я просто обуза для тебя и твоих людей. Как мне теперь быть рядом, когда я ничем не могу помочь?
Ратибор крепко сжал её кисти.— Ты уже сделала больше, чем любой воин. Ты вернула мне волю. Теперь мой черед держать щит. Пусть ты не чувствуешь нитей, но ты здесь, ты живая. А силу... земля не забирает дары навсегда, она лишь дает им отдохнуть после великой битвы.
— Они начнут к полудню, — Марица посмотрела вниз. — Безымянный не будет ломать ворота. Он будет ломать разум. Отец Варсонофий молится в храме, камни монастыря держат щит, но Безымянному нужна я. Он будет тянуть за те шрамы, что остались у нас обоих.
Одоевский хмуро посмотрел на воеводу.— У нас десять стрельцов и пятеро моих гридней. Против пятидесяти одержимых и колдуна.
— Не прорвутся, — отрезал Ратибор. — Окул! Готовь котлы с дегтем! И стрелы в соль обмакните. Пусть Марица сегодня не прядет, но её знания — наша главная защита.
Марица прислонилась к плечу Ратибора. Она понимала, что впереди — самая долгая ночь в их жизни. Но даже будучи «пустой», она ощущала ту самую нить верности, что связывала их сильнее любой магии. Третий узел на её косе, о котором говорила мать, начал медленно теплеть, хотя сама она об этом еще не знала.