Глава 46. Освящение журавля

Сразу после того, как Степан-кузнец поднялся с колен, утирая рукавом слезы и дорожную пыль, толпа мужиков и баб медленно, единым людским потоком двинулась вслед за Ратибором и Марицей к центру площади. Там, сиротливо возвышаясь над утоптанной, иссохшей землей, стоял главный мирской колодец. Его высокий дубовый журавль, почерневший от времени, засухи и недавнего черного навета Нави, замер, устремив свой длинный шест в ясное, пронзительно-синее весеннее небо. Казалось, сам сруб еще хранил на своих бревнах липкие следы того удушливого тумана, что Ненила выпустила из бездны.

Отец Варсонофий уже ждал общину у колодца. На нем была старая, потемневшая от времени епитрахиль, расшитая блеклыми серебряными нитями, которые тускло поблескивали под лучами полуденного солнца. В руках старец бережно держал тяжелую медную чашу с чистой родниковой водой, принесенной Марицей из Чертова оврага, и пучок сушеной иссоповой травы. Рядом с ним молодой стрелец Игнатка благоговейно держал берестяной туесок, доверху наполненный крупной, чистой монастырской солью.

— Мир вам, люди крещеные, — старец высоко поднял руку, призывая общину к полному безмолвию.

Гул в толпе мгновенно утих, сменившись звенящим, благоговейным ожиданием. Даже малые дети перестали шмыгать носами, во все глаза глядя на колодец, который еще вчера казался им источником смертной угрозы и мора. Бабы пониже повязали платки, мужики утерли пот со лбов. Все понимали: сейчас решается судьба Красного Дола — примет ли земля их покаяние, вернется ли жизнь в эти дома.

— Земля наша долго болела, — голос отца Варсонофия звучал чисто, ровно и разносился до самых дальних деревенских огородов. — Она пила людскую злобу, впитывала измену, а Ненила-покойница закрыла её сердце своей страшной обидой, пустив Хозяина в мирской сруб. Но сегодня мы вернем этому колодцу его честное, чистое имя. Мы смоем скверну человеческого страха и лжи.

Старец опустил пальцы в берестяной туесок, набрал полную горсть крупной соли и, зашептав слова древней молитвы на очищение вод, размашисто, высоко перекрестил темный зев колодца.

— Именем Того, Кто сотворил небо и землю, и живые ключи в недрах проложил, очистись, вода залесская! Уйди, гниль болотная, расточись, морок Навий! Полно тебе людей судить, пора поить да жизнь возвращать!

С этими словами он с силой бросил соль прямо в бездну колодца. Прошла долгая, томительная секунда, в течение которой вся деревня, казалось, затаила дыхание. Бабы замерли, мужики подались вперед, вглядываясь в дубовую темноту. И вдруг из самой глубины сруба донесся глухой, утробный толчок. Земля под ногами людей робко, мелко содрогнулась, словно проснувшийся великан потянулся в своем подземном ложе.

В глубине колодца что-то неистово забурлило, заклокотало белой, чистой пеной, и вверх, к самому небу, вырвался плотный, высокий столб холодного пара. Он пахнул не гнилью и не жженой полынью, а весенней свежестью, талым снегом и молодой травой. Это земля Красного Дола делала свой первый свободный выдох, окончательно выбрасывая остатки колдовства Безымянного.

— А теперь черпайте, — Варсонофий повернулся к мужикам и мягко улыбнулся. — Проверьте правду земли.

Степан-кузнец, тяжело дыша и всё еще шмыгая носом, первым шагнул вперед из толпы. Его огромные, мозолистые руки, еще хранившие багровые следы от сыромятных веревок, ухватились за толстую кованую цепь. Журавль со знакомым, скрипучим стоном наклонился, увлекая тяжелое дубовое ведро вниз, в парящую глубину. По площади разнесся звонкий, чистый и глубокий всплеск — ведро ушло в воду, которая больше не пенилась черной жижей и не сопротивлялась человеку.

Когда Степан с натугой вытянул ведро обратно и аккуратно поставил его на замшелый край сруба, бабы в толпе разом ахнули, прижимая ладони к губам. Вода была настолько прозрачной, чистой и хрустальной, что в ней, как в дорогом столичном зеркале, отражалось яркое полуденное солнце, белые облака и испуганное лицо самого кузнеца. Ни капли мути, ни серого налета, ни гнилостного болотного запаха не осталось на дне.

Кузнец дрожащей рукой зачерпнул воду берестяным ковшом, поднял его над головой, глядя сначала на Ратибора с Марицей, а затем на весь мир крещеный, и сделал первый, долгий, жадный глоток. Вода текла по его рыжеватой бороде, капала на разорванный ворот холщовой рубахи, но Степан не отрывался от ковша, пока не выпил всё до самого донышка.

— Сладкая... — выдохнул он, утирая рот широким рукавом, и на его измученном лице впервые за эти недели появилась настоящая, светлая крестьянская улыбка. — Холодная, братцы! Аж зубы сводит, как лед, а в груди от неё тепло разливается! Чистая вода, без обмана!

Толпа мужиков и баб хлынула к колодцу, точно бурный весенний поток. Люди отталкивали друг друга, но теперь в этом не было прежней звериной злобы — только великая, неуемная жадность людей, истосковавшихся по простой человеческой жизни и чистому умыванию. Они черпали воду ладонями, умывали лица, брызгались, давали пить испуганным детям. Вдова Анисья бережно поила своего малолетнего сына прямо из ковша, и мальчик, еще утром бывший бледным и вялым от Навьего оцепенения, на глазах розовел, улыбался и цеплялся ручонками за бересту. Страх, державший Красный Дол в тисках два долгих месяца, уходил с каждым глотком, растворяясь в этой милостивой, проснувшейся воде.

Марица стояла чуть поодаль у церковного притвора, глядя на ликующих односельчан. Её рука по-прежнему лежала в ладони Ратибора, и воевода чувствовал, как её пальцы окончательно согреваются под его защитой. Белые шрамы на её ладонях больше не пульсировали болью — они стали просто ровными светлыми ниточками, памятью о том, какую цену пришлось заплатить за эту простую колодезную прохладу.

В самый разгар мирского праздника со стороны Столичного тракта, из-за пелены дальнего соснового бора, донесся глухой, частый топот множества копыт. Стрельцы Игнатки на стенах заставы мгновенно вскинули мушкеты, но тут же опустили их, издав радостный, победный клич, подхваченный всей площадью.

— Окул едет! — закричал молодой стрелец, сбегая по косогору и размахивая шапкой. — Десятник наш вернулся! И князь Одоевский с ним!

Из-за леса, поднимая тучи сухой золотистой пыли в лучах полуденного солнца, на площадь торжественно въехал отряд. Впереди на своем коренастом вороном жеребце шел Окул. Его кафтан был густо заляпан придорожной грязью трех губерний, лицо совершенно потемнело от ветра и загара, но глаза горели таким победным, лихим блеском, что мужики у колодца сразу всё поняли. За его спиной, мерно покачиваясь в седле, ехал старый князь Одоевский в тяжелом зерцальном доспехе, поверх которого был наброшен богатый, подбитый соболем плащ. А за ними, оглашая площадь скрипом несмазанных осей, тянулись две тяжелые телеги под охраной столичных гридней в синих кафтанах.

Отряд остановился в самом центре выгона, прямо у ожившего колодца. Окул соскочил на землю, лихо звякнув тяжелыми шпорами, и не обращая внимания на кланяющихся мужиков, размашисто перекрестился на деревянный крест церкви. Затем он строгим, военным шагом подошел к Ратибору, сдерживая волнение в голосе.

— Батюшка-воевода! — Окул вытянулся во весь рост, вынимая из-за пазухи тяжелый кожаный тубус, опечатанный большой сургучной печатью Великого князя. — Довезли! Всё довезли до самого государева ока! Перстень Волкова на столе перед царем лежал, дьяки приказные всё допросили, улик верный вышел!

Ратибор принял тубус, ощущая ладонью плотность и прохладу княжеского воска.— Рассказывай, Окул. Что в Столице? Каково слово государево?

Десятник резко обернулся к притихшим мужикам, и голос его зазвучал зычно, на всю площадь, перекрывая даже шум ручьев в овраге:— А нет больше воеводы Волкова, мир крещеный! Как государь печатку его Волчью увидел, что мы в тайнике Ненилы нашли, да как Одоевский рассказал про измену его с литовцами и про Безымянного колдуна, что Залесье наше сушил, так Волкова прямо с крыльца палат в застенок и поволокли! На первом же допросе во всем повинился, пёс смердящий. В прошлый четверг на Красной площади голову ему и срубили, палачи указ зачитали!

По толпе пробежал глубокий гул удивления, страха и великого облегчения. Мужики истово крестились, бабы перешептывались, глядя на Ратибора с новым, глубоким почтением.

Окул повернулся к воеводе и понизил голос, но так, чтобы Марица слышала каждое слово:— Государь с тебя всю опалу снял, Ратибор Васильевич. Честь рода твоего очищена перед Боярской думой навсегда. Этим указом ты назначен бессменным воеводой и хранителем всего Залесского края с правом суда и казни. А в телегах тех — тридцать новых мушкетов казенных, порох, свинец да сундуки с серебром на обустройство заставы и помощь крестьянам Красного Дола, что от суши пострадали. Ты теперь здесь полновластный хозяин по царскому слову.

Ратибор медленно сжал тубус в руке. Он посмотрел на Марицу, затем на притихшую деревню, которая теперь смотрела на него не как на грозного изгнанника, а как на своего единственного и законного защитника. Закон Столицы наконец-то соединился с чистой правдой этой земли, и впереди у них был долгий, мирный и честный крестьянский путь.