34
Растерян, потерян, безудержно ослабел. На жизни как будто огромный стоит пробел, и пусть лист to-do твой всегда состоит из дел, но он - имитация жизни, пучина быта.
Что станет огнем, что тебя наконец зажжет? Падение вниз обратится когда в полет? Ты ждешь, что наступит когда-нибудь твой черед. А дверь пред тобой без замка, и она - открыта.
Бесподобная © honey_violence
Я так сильно нанервничалась, что уснула. Вырубилась после жуткого стресса у Назара на плече.
Мы вышли из клуба вместе с толпой. Уезжать раньше было бы рискованнее, хотя времени на побег могло быть больше. Но, слившись с возбуждённым шумным потоком, мы были более незаметны.
В клубе оставалось ещё много людей, ушли те, что приходили только ради моего выступления. Я же, сев на заднее сиденье какой-то серой иномарки, вдруг почувствовала тёплую волну благодарности ко всем этим людям. Даже было немного грустно, что я больше не вернусь на сцену.
А я не вернусь. Потому что больше не хочу. Это был мой последний концерт. Впереди ещё предстоит битва за свободу, но сражаться с папой мы уже будем удалённо друг от друга. И это главное.
Засыпала у Назара на плече, пока какой-то его приятель вёл машину, увозя нас отсюда, и думала, что переступаю рубеж. Я всю жизнь прожила в папином доме под его крылом. Оно казалось мне надёжным, но превратилось в бетонное, удушающее. Даже не в клетку, как сказал Назар, а в склеп.
И я так жить не хотела.
И именно этими мыслями пыталась заглушить скребущееся где-то глубоко чувство вины. Потому что как бы я ни была зла на папу, я понимала, что он будет страдать.
Да — злиться. Да — сердиться. Но и скучать. Волноваться, тревожиться.
Потому что так или иначе, папа любит меня. И я тоже люблю его, потому и ухожу, чтобы это не переросло в ненависть.
Может быть когда-то он одумается и мы снова сможем стать семьёй. В другом формате, но всё же. Я бы этого хотела.
Не знаю, как долго мы едем и где сейчас находимся. Машина едет плавно, тихо бормочет магнитола, в салоне тепло, а рядом Назар. И я то и дело то просыпаюсь, то снова проваливаюсь в дремоту. Так спокойно, так хорошо и расслабленно мне давно не было.
Лёгкие нежные поглаживания по плечу напоминают, что скоро мы будем далеко, скоро мы будем в безопасности.
Честно говоря, я даже не спросила у Назара, куда именно мы едем, где будем жить и чем заниматься. Из последнего я точно предположить могу только одно, и от этого предположения внизу живота появляется лёгкая щекотка.
Но вдруг я чувствую, что в плече Назара, на котором покоится моя голова, появляется напряжение. Сон растворяется, и я выпрямляюсь.
— Что-то не так? — спрашиваю, вглядываясь в напряжённое лицо своего сталкера в полутьме салона машины.
Но отвечает мне водитель, разбивая всё это и так расползающееся по швам состояние спокойствия и безопасности.
— За нами хвост, и они поджимают.
Только сейчас, посмотрев в окно, замечаю, что мы не просто едем, а буквально несёмся. Трудно сказать, какова сейчас скорость. Сто пятьдесят? Сто семьдесят?
— Что будем делать, Назар? — спрашивает парень. — Впереди переезд. Если там каким-то чудом не проскочим перед поездом, а хвост не застрянет таким же чудом, то не думаю, что мы оторвёмся. Больше из тачки не выжать, а сзади два крузака.
Сердце начинает стучать в груди часто-часто, а слёзы сами по себе подступают к глазам. Неужели всё пропало? Неужели ничего у нас не выйдет.
Если мне придётся снова вернуться к отцу, если он снова будет держать меня как в тюрьме, клянусь, я… Я не выдержу. Я…
Даже оформлять мысль в слова в своей голове не хочется. Но мне становится так больно и так горько при мысли, что я снова окажусь под замком. И теперь уже, после побега, под самым надёжным, который только сможет придумать мой отец.
Но перед поездом мы не успеваем. Приходится резко снизить скорость и съехать на обочину к деревьям. Назар и второй парень резко открывают двери и выходят на улицу, как раз, когда здоровенный внедорожник папиных псов резко тормозит с другой стороны дороги.
Я тоже выскакиваю и вцепляюсь сзади Назару в куртку. Хочется взмолиться “не отдавай меня”, но язык присыхает к нёбу. Ночь не холодная, но меня трясёт.
Особенно, когда понимаю, что в руке у Назара… пистолет.
То, что сейчас может произойти, пугает до чёртиков. Хочется сжать ладонями голову и убежать.
Из машины напротив выпрыгивают двое здоровил и мой отец собственной персоной. Назар дёргается, но я хватаю его за руку.
— Не стреляй, прошу, там мой папа!
От всей этой ситуации, этого кошмара наяву хочется кричать. Громко, истошно, до сорванного горла. Хочется остановить время и проорать каждому из них в ухо, что так, мать вашу, нельзя!
— Надина! — басит отец, быстрым шагом направляясь к нам.
Назар напряжён настолько, что его мускулы и лицо становятся будто высечеными из камня. В темноте ночи и свете фар автомобилей он кажется мертвенно-бледным. Нереальное ночное существо, каким я видела его в те наши встречи в темноте.
Но отец не успевает ещё дойти до нас, как рядом резко тормозит ещё одна машина. И мы, и отец наблюдаем, как распахиваются двери и оттуда выходят Миксаев, Кот ещё несколько каких-то парней, Разан и та девушка, что заменила меня на сцене. Она всё ещё в костюме, а поверх лёгкое пальто. Но без маски, и когда на её лицо падает свет, я потрясённо замираю. Потому что мы похожи с ней как две капли воды. Только с разницей в двадцать лет…
— Мама? — шокированно шепчу севшим голосом. Горло перехватывает в спазме, и я даже сглотнуть не могу.
И не только я. Отец тоже застывает. Сжимает кулаки и тяжело дышит.
— Елена…
— Хватит, Наиль, — произносит голос, который я годами лелеяла в своей памяти. — Это давно пора прекратить. Твоя вражда с Тенёвым зашла слишком далеко.
Мама шагает к нам уверенно и пружинисто.
— Ты правда готов сломать жизнь дочери из-за того, что твой дед лишился отары овец из-за деда Тенёва и они устроили побоище? Ты вообще в своём уме?
Она останавливается напротив папы и смотрит на него. Смело, открыто, прямо в глаза. Это совсем уже не та Елена Ансупова, которой я её помню. Мама и раньше не поддавалась отцу, но спорить с ним твёрдо не решалась. Потому и ушла.
Сейчас же она на равных с ним.
— Моей дочери, Елена, — отвечает отец глухо. Вижу, что хочет твёрдо и хлёстко, только не выходит у него, не получается. Эмоции прихватили и держат в своих когтистых лапах. Болезненные, застарелые, вновь ожившие. — Ты к ней отношения не имеешь. Ты ушла! Бросила её!
— Давай не будем лгать хотя бы сами себе. Ты мог все эти годы рассказывать это Надине, но пора прекратить, Наиль. Я дочь не бросала, это ты запретил нам видеться.
У меня перехватывает дыхание от боли. Я помню, как отец, обнимал меня, усадив к себе на колени, гладил по голове и приговаривал, что всё будет хорошо, когда я рыдала у него на плече, скучая по маме. Говорил, что так бывает, когда одни люди не нужны другим. Что я сильная, и мы с ним переживём всё это.
Он лгал.
Мама меня не бросала! Она бросила его! За чёрствость, за жесткую непробиваемость, за предрассудки. Она ушла от него, а он отнял меня у неё.
И самое страшное — её у меня.
— Посмотри правде в глаза, Наиль, Надина — не я. Не нужно переносить на неё свои эмоции, свою обиду на меня. Ты не смог удержать силой меня, не сможешь и её. Сломаешь, но не сможешь. Девочка не виновата, что у нас с тобой всё так сложилось.
А потом происходит то, чего я не могла себе даже представить. Это настолько невероятно и фантастично, что кажется, будто я испытываю галлюцинации.
Мама подходит к отцу совсем близко и тянется ладонью к его лицу. Гудок проносящегося в нескольких сотнях метров состава делает момент совершенно ирреальным.
И вдруг мой папа, мой жёсткий и упёртый папа… падает на колени. Прямо перед всеми обхватывает бёдра матери, уткнувшись лицом в её пальто и… кажется, плачет.
Его плечи вздрагивают почти незаметно, но сомнений нет — это слёзы. Те болезненные эмоции, которые он копил годами, наконец, выходят наружу.
Я не могу больше наблюдать со стороны. Дёргаюсь, но Назар удерживает меня за руку.
— Дай им минуту, Надя. Это их история, их больная любовь.
Охранники отца, поняв, что в их присутствии тут не нуждаются, возвращаются в автомобиль. Влад и ребята тоже уходят подальше, закуривают и тихо переговариваются о своём. Назар отходит к избитому и израненному брату, потому что у них тоже история и тоже своя больная братская любовь. Ну а я медленно иду к родителям.
Папа поднимается на ноги и обнимает нас с мамой. Я упираюсь лбом ему в плечо и понимаю, что мечтала о таких объятиях годами. Грезила ими, загадывая на каждый новый год и день рождения.
“А дверь пред тобой без замка, и она - открыта”...