ГЛАВА 12

Мне снится Чиж с пробитой моим молотком головой.

Он шатается, словно зомби из третьесортного кино, вытягивает вперед руки, а по его обнаженному, отчего-то светящемуся в темноте торсу стекают багровые струйки крови. Зомби Чиж шагает ко мне, скаля короткие, широкие, по форме напоминающие полотно грунтовой лопаты зубы; рычит и пытается схватить.

Отступаю спиной вперед. Ветер бьет меня по лицу распущенными волосами. Подол платья путается между ног.

Головой понимаю, что восставшего монстра нужно умертвить повторно — или добить, — но меня парализует от ужаса; все, на что я в данный момент способна, это двигаться задом наперед и смотреть в широко распахнутые чернильные глаза без белков в глазных яблоках и без век.

— Эээээмбеееееер, — шипит, как змея, мертвый Чиж.

Оступаюсь на мокрой глине; падаю. А зомби наваливается сверху, клацает зубами. Тянется к шее…

Резко распахиваю глаза: рассвет. Сердце ещё бешено колотится, но надо мной привычный потолок из серого пластика; плохо заделанная трещина в углу.

Сон, всего лишь сон.

Едва ли не впервые за время пребывания на Птицеферме я рада вернуться в реальность.

Выдыхаю с облегчением и остаюсь лежать, пока сердцебиение не выравнивается. Часов у нас нет, но, судя по сероватой дымке за окном и пробивающимся сквозь нее лучам солнца, еще слишком рано. Готовить завтрак сегодня мне не нужно, так что вполне можно потянуть время и подождать, пока проснутся остальные.

Можно было бы сбегать к реке и выстирать, наконец, чужую футболку, чтобы вернуть ее владельцу. Но отдавать эту вещь мне не хочется еще сильнее, чем вставать. Она такая удобная…

Вздрагиваю от неожиданного стука в дверь. Сердце опять ускоряет бег. Еще слишком рано. Кому я могла понадобиться?

Стук негромкий, можно даже сказать, вежливый. Будто привлекают внимание, чтобы впустила, если не сплю, и в то же время не хотят разбудить, на случай, если ещё не проснулась.

Несмотря на то, что Олуша недавно продемонстрировала мне свое истинное лицо, скромность у меня упорно ассоциируется именно с ней. Что ей могло снова от меня понадобиться, да еще и в такую рань?

Решаю, что не знаю и знать не хочу — постучит и уйдет. Поворачиваюсь на бок, подкладываю сложенные друг на друга ладони под голову и бездумно смотрю на рассвет за окном. Ночной кошмар вымыл из моей головы все мысли, и мне даже нравится это утреннее ощущение пустоты — знаю ведь, это ненадолго. Поэтому просто наслаждаюсь.

Сова права, я всегда хочу большего…

Стук повторяется ещё дважды с перерывами секунд в тридцать. А затем наступает тишина. Ушла?

Вскакиваю с кровати и на цыпочках, чтобы не топать, бегу к двери. Я почти уверена, что это была Олуша — а кто еще? — но тем не менее хочется убедиться, и желательно так, чтобы незваная гостья меня не заметила.

Тихонько приоткрываю дверь, чтобы та не заскрипела, выдав меня; выглядываю.

…Или гость.

— Пересмешник! — окликаю громким шепотом.

Он уже в конце коридора. Останавливается, оборачивается.

Распахиваю дверь шире. Придерживаю ее рукой, стоя в дверном проеме; жду, когда мужчина подойдет.

Запоздало спохватываюсь, что на мне надета его футболка, которую следовало вернуть еще вчера. Поджимаю губы — вот засада.

Пересмешник возвращается; руки в карманах брюк, улыбается. Волосы он снова собрал в «хвост», а сам выглядит настолько бодрым с утра, что мне это кажется противоестественным. Еще два часа до завтрака, после которого всем мужчинам идти до вечера на рудник — махать киркой, таскать тяжелые камни. А Пересмешник… улыбается и выглядит так, будто встал несколько часов назад.

— Тебе идет, — весело комментирует мужчина мой наряд, пробежав взглядом по моим голым ногам. Мне хочется натянуть футболку до самых ступней.

— Я сегодня постираю ее и высушу, — бормочу. — Вечером верну.

— Если тебе нужна, то оставь, — отмахивается. Больше не пялится ни на ноги, ни на грудь, соски которой из-за утренней прохлады предательски торчат под тонкой тканью, — смотрит в глаза. — У меня есть еще парочка. Глава был щедр.

Заманчивое предложение… Но нет. Услуги, вещи — это лишнее, не нужно.

— Верну вечером, — отвечаю упрямо.

Пересмешник равнодушно пожимает плечом.

— Как хочешь. Ты вчера просила помочь тебе со швами, — продолжает. Зачем-то кладет ладонь на противоположный от петель край двери, буквально в нескольких сантиметрах от моих пальцев.

Бросаю взгляд на новое место положения руки гостя, но и свою руку тоже не убираю. Только гадаю, а даст ли он мне теперь закрыть дверь, если я решу захлопнуть ее перед его носом.

— Просила, — не отрицаю.

Но это было вчера. Когда Пересмешник так и не появился, я поняла, что это была глупая просьба — адресованная уж точно не тому человеку.

Пересмешник прищуривается, глядя на меня и по — прежнему улыбаясь; чуть склоняет голову набок.

— Если вчера тебе никто так и не помог, я готов.

И за этим он встал ни свет ни заря? Чтобы выполнить свое обещание — мне?

А потом я вдруг замечаю то, что не заметила сразу: несмотря бодрую на первый взгляд физиономию, чистые волосы и улыбку до ушей, у Пересмешника подозрительно блестят глаза. Такой блеск появляется, если человек выпьет спиртного или…

— Слушай, ты вообще сегодня спал? — выпаливаю.

— Не-а, — отмахивается. — Не успел. Ну так что, — усмехается, — нужна моя помощь?

Отступаю и шире распахиваю дверь.

— Заходи.

* * *

— Нож есть?

— Там, на столе, — отвечаю не оборачиваясь.

Сажусь на край кровати, лицом к окну, спиной к гостю; перекидываю несобранные с утра волосы через плечо вперед, чтобы не мешали.

— Ага. Нашел.

В моей комнате мужчина, от которого знать не знаю, чего ожидать, а я сижу к нему спиной, да ещё и вручаю в руки нож.

На Пандоре такая беспечность может стоить жизни, но отчего-то я не чувствую возможной опасности, исходящей от своего гостя. Потому что он уже несколько раз мне помог? Что это? Синдром брошенного щенка, который привязывается к первому, кто был к нему добр?

Привычно пытаюсь анализировать свои ощущения и поступки, но желания обернуться, чтобы проконтролировать действия почти что незнакомца, не возникает. Может, просто устала бояться собственной тени?

— Его бы продезинфицировать…

Было бы неплохо. И нож, и руки, и место наложения шва. А еще хорошо было бы использовать стерильные перчатки.

— Я его мыла, — отвечаю. — На стуле таз с водой и мыло рядом. Можешь помыть руки.

— Хм… Ладно, — слышу шаги, затем бултыхание в воде. — Не ляжешь? — спрашивает за моей спиной Пересмешник. Близко, значит, подошел к кровати.

Молча качаю головой.

В ответ на мой жест кровать прогибается и издает жалобный скрип — Пересмешник забирается на нее с другой стороны.

— Футболку задери, — медлю, все еще думая о своей реакции и об отсутствии чувства опасности рядом с этим человеком. — Ну же, — расценивает тот промедление по-своему, — я уже видел тебя без одежды.

Верно, с дерева-то снял и принес меня он. Впрочем, мне давно наплевать, кто меня видел и в каком виде.

Не снимаю футболку полностью: только вынимаю руки из рукавов, а затем перевешиваю вещь вперед, оголив спину и прикрыв грудь.

Пересмешник присвистывает.

— Сова точно была врачом? — комментирует увиденное.

Могу себе представить, что там.

Но мне почему-то смешно. Должно быть, потому, что это высказывание полностью соответствует моим собственным мыслям.

— Она так думает.

— И не швеей, это точно, — усмехается в ответ.

Мне становится интересно, что же женщина нашила на моей многострадальной спине. Я видела швы, которые Сова накладывала другим — кривые, неровные, — но в то же время признавала, что опыт у женщины определенно есть. В современном мире никто давно не шьет раны иглами — для этого есть специальные приборы, максимально облегчающие процесс. И не думаю, что если бы я взялась за то же дело с такими же ресурсами, какие имеются в распоряжении у Совы, то у меня вышло бы лучше.

— Делай уже, — нетерпеливо веду плечами.

Мы слишком долго болтаем. И то, что мне это в какой-то мере даже нравится, заставляет вернуться к мыслям о «щенке». Нет, не нужно всего этого.

Вздрагиваю, ощутив чужое дыхание за моей спиной. Очень близко.

— Расслабься, — легко сказать. Я только что смеялась, а сейчас мне кажется, что чувствую напряжение в каждой клеточке своего тела. — Расслабься, говорю, — не получается; снова вздрагиваю, когда моей спины в районе ключицы касаются теплые пальцы — очень осторожно. И нет, мне не неприятно. — А ты, кстати, не должна была носить повязку все эти дни?

— Должна была, — пожимаю плечами.

— Не дергайся, — тут же шикает. — Хочешь, чтобы я наделал тебе новых дырок?

Мне почему-то опять становится смешно.

— Делай, — отвечаю сквозь еле сдерживаемый смех. — Сова зашьет.

— Ага, — откликается мне в тон. — Я уж лучше сам поизвращаюсь. Расслабься ты уже!

Глубоко вздыхаю и пытаюсь выполнить требование. Кажется, немного получается. Шутки шутками, но получить новый порез мне совершенно не хочется.

Процесс затягивается. Не больно, но неприятно. Нет никаких приспособлений, даже допотопного пинцета. Поэтому Пересмешник сперва подрезает стежки ножом, а затем осторожно вытягивает нити пальцами.

— Слушай, может, ты сам был врачом в прошлой жизни? — не сдерживаюсь. Уж слишком аккуратно и при этом уверенно он действует.

Смеется, но руки при этом не трясутся. Что только подкрепляет мое предположение.

— Это вряд ли.

— Почему?

— Ну, при виде твоей изуродованной спины у меня не возникло желания броситься ее лечить. Только свернуть Момоту шею.

Типичная мужская бравада.

Неужели он все ещё рассчитывает выиграть меня на состязаниях и заранее пытается расположить к себе?

Вся штука в том, что я уже к нему расположена. Голой спиной.

— Что же не свернул? — подначиваю.

О да, я слишком много болтаю в последние дни.

— Не горбись, — ладонь плашмя ложится на мой позвоночник, вынуждая выпрямиться. — Я не самоубийца, чтобы вмешиваться в приведение в исполнение приговора Главы в присутствии трех десятков людей, считающих, что Глава и его палач правы.

«Палач» — как точно сказано.

— Я пошутила, — решаю внести ясность. Не хватало еще, чтобы он подумал, будто я считаю, что он мне что-то должен. — Ты не смог бы меня защитить. И не должен был. Это мои проблемы.

— Разберемся, где чьи проблемы, — вполголоса.

— Что? — пытаюсь обернуться, но снова получаю пятерню между лопаток.

— Не дергайся.

Возмущенно поджимаю губы, но не спорю.

Пока Пересмешник не переходит ко второму шву, молчим. Начинаю клевать носом — касание его теплых рук успокаивает и даже убаюкивает. Кажется, наконец, расслабляюсь.

— В разведку со мной пойдешь?

Резко распахиваю глаза и вскидываю голову.

— Что? — переспрашиваю. Может, мне почудилось со сна?

— Ты слышала, — получаю в ответ язвительно. — Я вчера опять видел здесь чужака, но далеко тащиться за ним не рискнул — не знаю местность. А этих типов надо выследить.

И он говорит об этом вот так? Мне? Я все еще не понимаю, почему именно мне. Не верю в симпатию и доверие с первого взгляда и все тут. Может, где-то это и возможно, но не на Птицеферме.

— Почему не скажешь Главе? — спрашиваю прямо.

— Чтобы все тридцать пять человек бегали ночью по лесу в поисках врагов?

— Здесь нет лесов, — напоминаю.

— Ну, по пустыне с парой деревьев и тройкой кустов, — забавно огрызается, при этом ни на минуту не прекращая работу с моей спиной. — Выследим, а там посмотрим.

Сижу, кусаю губы. Не понимаю.

— А что если я прямо сейчас встану, пойду к Главе и перескажу наш разговор? — выпаливаю.

Естественно, не пойду, хотя бы потому, что Пересмешнику я обязана жизнью, а Филину — шрамами. Но хочу увидеть — вернее, в том положении, в котором сейчас нахожусь, услышать, — реакцию на мои слова.

Однако, как и всякий раз, когда я задаю каверзный вопрос, пытаясь прочесть между строк, Пересмешник дает короткий исчерпывающий ответ:

— Не пойдешь.

— Не пойду, — признаю.

Уже почти все. Я же достаю до нижнего шва, изучала его наощупь — знаю, где он заканчивается. Поэтому понимаю, что осталось недолго.

Прикрываю глаза и пытаюсь ни о чем не думать. Нежные пальцы на моей коже, звук чужого дыхания за спиной в утренней тишине…

Ловлю себя на мысли, что мне хочется откинуться назад. Чтобы эти уверенные теплые руки обняли меня, крепко-крепко. Чтобы как сказала Сова — почувствовать себя как за каменной стеной.

Мне этого не хватает. До крика, до зубовного скрежета — просто объятий, которые не будут означать прелюдию к сексу.

Распахиваю глаза и, должно быть, краснею до корней волос. Как хорошо, что Пересмешник не видит сейчас моего лица и не умеет читать мыслей.

Ну, точно, корю себя, реакция щенка, которого добрые люди напоили молоком, в действии. А еще Пересмешник чем-то неуловимо напоминает мне Ника, и мое подсознание играет со мной в жестокие игры.

— Так пойдешь? — Пересмешник возвращается к теме нашего разговора. — Все, готово.

Торопливо встаю, просовываю руки в рукава и опускаю футболку до бедер. Только после этого оборачиваюсь.

— Пойду, — отвечаю твердо.

— Отлично, — мужчина усмехается и показывает мне поднятый вверх большой палец. — Из нас выйдет команда что надо. Держи, — и вручает, вкладывает мне в ладонь ошметки извлеченных нитей. — Не стоит благодарности за помощь. Я пошел. Увидимся на завтраке, — выдает скороговоркой и тут же направляется к двери.

— Увидимся, — бормочу, смотря ему вслед. До завтрака остался от силы час, может, полтора — выспаться Пересмешник уже при желании не успеет… И тут до меня доходит. — Погоди! — вскидываюсь.

Его пальцы уже касаются ручки двери; он оборачивается, щурится — солнце успело подняться, а окно в моей комнате расположено прямо напротив выхода.

— Так ты всю ночь пытался выследить чужаков? Поэтому не пришел ко мне вчера вечером?

Пересмешник смотрит на меня снисходительно, как на малыша, который считает своим открытием общепризнанные выводы.

— Ну да, — криво улыбается и вопросительно приподнимает брови, намекая, что было бы неплохо услышать пояснения.

Но пояснений не будет. То, что я думала, будто Пересмешник провел ночь с Кайрой, вслух все равно не скажу.

— Ничего, — качаю головой и приподнимаю руку, прощаясь. — До встречи. И спасибо.

Тот смеется.

— Не буду говорить, что не за что — благодарность всегда приятна, — подмигивает и исчезает за дверью.

Черт, он мне нравится.

Но доверять ему нельзя точно так же, как и другим обитателям Птицефермы.