ГЛАВА 14

Вечером наступило безветрие.

За окнами — тишина. Вот только что слышались голоса, доносилась брань Совы, смех Кайры, громкая быстрая речь Чайки; и через миг — ничего.

После ужина некоторые вышли во двор, кто-то отправился к реке или просто выбрался послоняться по улице. Но стоило стемнеть, жители Птицефермы разошлись по комнатам: кто к себе, а кто в гости к соседу; стало тихо.

Сижу на полу под окном своей комнаты и верчу в пальцах нож. Тот самый, которым Пересмешник надрезал швы на моей спине. Лезвие небольшое, но острое — сама пару недель назад выпросила у Сапсана оселок и наточила нож. Думала, для хозяйственных нужд, а вот как оказалось: сначала швы, потом…

Беру нож за рукоять, подбрасываю, ловлю двумя пальцами за лезвие, снова вверх, за рукоять — и снова в полет. У меня хорошая координация движений, давно заметила. Руки у меня работают что надо. Должно быть, привычка работать с оружием.

Кем же я была?

Уже неважно. Любопытство, не более.

Момот победит в поединках и объявит меня своей жертвой. Официально — парой. Филин благословит и тихо порадуется. Кайра позлорадствует. У Чайки рот до ушей уже от одной новости об очередной «игрушке» Момота. Остальным — без разницы. Разве что Сова, может, посочувствует, но непременно посоветует смириться. Сова всегда рекомендует мне терпеть.

А Олуша, наконец, освободится, не запачкав руки…

Я запачкать руки не боюсь. Лучше так: на дерево с веревкой на шее, или сразу головой обо что-то тяжелое, или под ребра собственным ножом, если не справлюсь, — чем молча сдаться и позволить садисту делать со мной все, что ему заблагорассудится.

Мне не у кого просить помощи. Только Филин мог бы помешать. Но даже знаю, что он скажет: спросит, а чем я лучше Олуши. И в этот раз будет прав — ничем. Как бы она ни была мне неприятна после ее прошлого выпада и попытки спасти свою шкуру за счет моей шеи, Олуша не заслуживает того, что делает с ней Момот. Никто не заслуживает.

А значит, я сделаю все, чтобы положить этому конец.

Пусть порадуется, пусть даже воспользуется своим «призом», но потом он все равно уснет. Рано или поздно уснет. И тогда я перережу ему глотку.

Где-то внутри меня бунтует и негодует внутренний голос, напоминающий о том, что убивать спящего — трусость. Загоняю его поглубже и велю заткнуться. Может, в цивилизованном мире это и трусость, и подлость, и преступление. Но это Птицеферма. Преступники здесь все. А в честном бою с Момотом мне не выстоять. Как бы меня ни тренировали раньше, он сломает меня с одного удара. В прямом смысле.

Поэтому буду бороться как могу — нечестно и трусливо. Но если не торопиться и правильно выбрать момент, то, надеюсь, эффективно. Пусть Глава потом ищет себе нового палача.

Так и сижу, пока за окнами не становится совсем темно.

Поднимаюсь, убираю нож под матрас, завязываю волосы шнурком и шире распахиваю окно. Прислушиваюсь: ни звука.

Сажусь на подоконник, перекидываю ноги и прыгаю вниз.

Здесь невысоко; приземляюсь на ноги. Осматриваюсь: из окон льется свет, дающий достаточно обзора — поблизости никого. Жаль, я так и не обзавелась фонарем, но до следующей поставки Тюремщиков новый мне никто не выдаст. Да и не доживу я до нее, до поставки, чего уж теперь?

Крадучись, перемещаюсь к углу барака, полуприсядью, чтобы не привлечь ничье внимание за окнами.

Без часов сложно договориться о точном времени встречи. Только надеюсь, что Пересмешник тоже ждал, пока смолкнут голоса на улице.

За зданием никого нет. Вот они, те кусты, возле которых я приземлилась, когда слетела с крыши. Вон там лежал мертвый Чиж.

Темно и тихо. Стоит отдалиться от барака, темнота едва ли не осязаемая — ни лучика света. Если у Пересмешника нет фонаря, придется туго. В ту ночь, когда он встретил меня у реки, на открытом пространстве было значительно светлее.

Направляюсь к кустам. Оттуда, из непроглядной тьмы, мне будет хорошо видно любого, кто появится от барака.

Вспышка. Перед глазами серебристая муть; виски сдавливает болью, дыхание учащается.

…Все на мази, нужные люди получили обговоренные суммы…

Снова фрагмент переписки — белые буквы на черном фоне.

…Ты получишь дозу препарата втрое меньше обычного…

Они словно всплывают в темноте перед моим носом.

…Вспомнишь все через несколько дней…

Кажется, протяни руку — и дотронешься. Что я и делаю, но мои пальцы проходят сквозь призрачные слова, а буквы гаснут.

Пошатываюсь; мне трудно дышать. Обхватываю горло ладонью и чувствую, как бешено пульсирует под кожей.

Это то, о чем я думаю?

Ник? Это писал мне Ник? Он меня сюда отправил? Добровольно?!.

Часто моргаю, пытаясь осознать то, что только что увидела-вспомнила, как из темноты, прямо из-за кустов выныривает темная фигура. Толком не вижу, скорее чувствую колебание воздуха и отпрыгиваю. Только потом могу разглядеть смутные очертания силуэта — не знала бы куда смотреть, не увидела бы.

— Я здесь, — мужской голос звучит мягко и негромко. Его обладатель не хотел меня напугать, но я все равно подпрыгиваю и вскрикиваю от неожиданности.

— Ник! Напугал… — и только потом осознаю, что только что сказала. Думала о Нике — и сорвалось…

Глаза тут же ослепляет внезапно вспыхнувшим светом. Местные фонари все светят тускло, но после темноты ночи даже этот свет больно бьет по глазам.

— Как ты меня назвала?

И светит мне в лицо, чтоб его.

Прикрываю глаза одной ладонью, а второй машу в знак того, чтобы, наконец, отвел луч фонаря от моего лица.

— Пересмеш-ник, Ник, — сочиняю на ходу. — Сократила. Больше не буду, если не нравится.

Естественно, не буду. Ни за что на свете не стану называть жителя Птицефермы именем своего близкого человека из прошлой жизни. Но сейчас мне нужно выкрутиться. Потому что никто, ни одна живая душа, не должен знать, что после слайтекса можно что-то вспомнить.

И теперь я, кажется, понимаю, почему до меня другие не вспоминали своего прошлого.

— Ладно, без разницы, — вижу, как Пересмешник пожимает плечом. Несколько нервно — тоже растерялся. — Идем? — гасит фонарь; шуршит одежда — видимо, убирает его за пояс или в карман.

— На ощупь? — уточняю. Имя Ника все ещё вертится у меня на языке, и приходится тщательно себя контролировать, чтобы не сболтнуть лишнего.

…Разве такое может быть? Разве можно отправиться сюда добровольно?

— Да. Так безопаснее.

— Хорошо, — зачем-то киваю, ведь понимаю же, что «сообщник» не увидит моего жеста. — Иди, я за тобой.

В тишине слышу его шаги по иссохшей глине; иду на звук.

И тут меня прошивает насквозь, словно молнией — я не осужденная!

Эта мысль такая ясная, объемная, живая.

Я здесь зачем-то. По своей воле.

Едва не всхлипываю; торопливо зажимаю рот ладонью. Но Пересмешник все равно что-то слышит; звук его шагов затихает.

— Не идешь? Передумала?

— Иду, — пытаюсь взять себя в руки; догоняю. — Куда?

— К реке. Вчера я снова видел наших «гостей» в том районе. Надо все там исследовать.

Что ж, почему бы и нет? До испытания и притязаний ко мне Момота в любом случае больше суток.

— Пошли, — соглашаюсь.

Догоняю.

* * *

За два года здесь я достаточно изучила местность, чтобы добраться к реке без фонаря.

Жаль, что расположение кустов мне удалось запомнить не так хорошо. Не знаю, как Пересмешник, а я поцарапала руку. Хорошо еще, что успеваю вскинуть ее к лицу и острая ветка не втыкается мне глаз. Моему спутнику тоже достается, но он только тихо чертыхается сквозь зубы. Без особых эмоций — значит, повреждения несерьезные.

В тишине шум воды кажется громогласным.

— Куда он впадает? — Пересмешнику приходится подойти совсем близко, чтобы я его услышала; вздрагиваю.

— Понятия не имею, — откликаюсь.

— Должна же она куда-то впадать…

Я тоже думала об этом и не раз. Но все придерживаются мнения, что на Пандоре нет ни морей, ни озер. Правда, в таком случае не должно быть и реки. А она есть.

— Если у этой реки и есть устье, то оно где-то далеко, — говорю, стараясь незаметно отступить и увеличить расстояние между нами. — Так что мы ищем?

— Понятия не имею, — повторяет мои недавние слова Пересмешник. — Вчера я потерял их из виду где-то здесь… Пошли! — запястье обхватывают теплые пальцы. Напрасно я отступала.

Понимаю, что без света и по отдельности мы просто разбредемся в разные стороны. Поэтому не вырываюсь, но и отделаться от воображаемого ощущения, что место чужого прикосновения горит огнем, не могу.

Мы движемся вдоль русла реки, кажется, проходим облюбованное мною место для купания, и без того расположенное дальше от тропинки, чем то, где предпочитают плавать остальные. Здесь поверхность планеты неровная, небольшой косогор; в темноте приходится ступать с особой осторожностью.

Идем еще дальше, и мне начинает казаться, что моя помощь спутнику не нужна вовсе — он прекрасно ориентируется на местности даже в темноте.

— Я считал шаги от тропинки, — решает объяснить Пересмешник прежде, чем я успеваю задать вопрос. Останавливается и выпускает мое запястье; торопливо, хотя он и не может видеть моего движения, убираю руку себе за спину. — Они топтались тут. Я отстал, чтобы не заметили, а потом… Ого! — теперь голос идет снизу.

— Что? — не понимаю.

— Присядь, — послушно опускаюсь на корточки. — Руку протяни.

Тут заросли кустов, соваться в которые мне никогда не пришло бы в голову. Пересмешник направляет мою ладонь ниже, к корням и к самой земле.

Холод. Металл.

Веду ладонью по гладкой прохладной поверхности. Нащупываю какой-то выступ, а рядом с ним углубления; в них прекрасно входят пальцы — будто для них и сделаны.

— Люк, — выдыхаю.

— Он самый, — подтверждает Пересмешник с восторгом в голосе; даже в темноте вижу, как блестят его глаза. — Так… Вроде никого нет, — мой спутник достает и включает фонарь на самую малую мощность. Свет ужасно тусклый, но, подозреваю, издалека даже с таким светильником мы как маяк для тех, кому взбредет в голову прогуляться по окрестностям.

А перед нами действительно люк, и нижние ветки кустов возле него обломаны. Никакой ржавчины, слоя земли на крышке.

— Им пользуются, — подтверждает мои собственные умозаключения Пересмешник.

Вскидываю на него глаза.

— Что там может быть?

Сама же понимаю, что там может оказаться что угодно: от тайной штаб-квартиры террористов до секретной лаборатории правительства. Но почему здесь?

Подумать только, я почти два года на Птицеферме, но не видела дальше своего носа. А Пересмешник пробыл на Пандоре только неделю, а уже нашел то, что не замечали другие. Годами!

Но уже в следующую минуту чувствую себя непроходимой дурой. Кто сказал, что если ничего не замечала я, то этого не видели остальные? Что если Филин не просто так велел не ходить вниз по течению реки? Он говорил об острых камнях и сильном течении, прикрывался нашей безопасностью. Но что если Глава на самом деле пекся вовсе не о нашем благе?

— Думаю, вход в одну из шахт, — в свою очередь предполагает Пересмешник. — Наш рудник в другой стороне. Так что… — пауза. — Понятия не имею, — эта фраза звучит уже третий раз за четверть часа.

Верно: рудник, где работают жители Птицефермы, совсем в другой стороне от барака и довольно далеко отсюда. Доходят ли подземные шахты до этого места? И опять же, как там внутри все должно быть укреплено, чтобы не размыла река? «Наш» рудник недоделан и укреплен не лучшим образом. Время от времени случаются обвалы, постоянные течи, сырость и слякоть. Но это далеко от реки, а тут…

— Я порасспрашивал, — продолжает Пересмешник, погасив фонарь. Все вокруг вновь погружается во тьму. — Самый далеко уходящий от забоя штрек заканчивается глухой стеной. Дальше хода нет — шахту недоделали, когда финансирование накрылось.

Все ещё сижу на корточках, обхватив плечи руками. Кусаю губы, смотрю в темноту. Шумит река, ветер качает ветки кустов. Вроде бы, кроме нас с Пересмешником, на берегу никого нет, но теперь мне отовсюду мерещатся чужие взгляды. Паранойя, но как есть.

Пытаюсь собраться. Страх сейчас — худший помощник.

— Если бы этим люком пользовались постоянно, кто-нибудь обязательно бы заметил, — рассуждаю вслух. — Один-два человека могут сохранить секрет, но не десять. К тому же, если бы узнала Чайка, она тут же растрепала бы всем.

— Угу, — соглашается спутник. — Да и размер люка не так чтобы походит на главный вход.

— Скорее уж, черный ход, — поддакиваю.

— Запасной.

Тайком улыбаюсь: из нас и правда выходит неплохая команда — можно сказать, фразы друг за другом договариваем. Крепче обнимаю себя руками — от этого мне еще больше не по себе.

— Но почему сейчас эти люди стали часто им пользоваться? — озвучиваю то, что мне не понятно больше всего. Ведь получается, что после убийства Чижа незнакомцы в черном ошиваются поблизости Птицефермы каждый день и используют этот люк.

— Ищут кого-то, — подозрительно уверенно отвечает Пересмешник и плюхается прямо на землю рядом со мной.

— Мы будем сидеть здесь, чтобы поздороваться? — язвлю, хотя и сама не делаю попыток подняться.

Прекрасная идея — посидеть на входе, чтобы наверняка не пропустить хозяев люка. А заодно словить выстрел в голову.

— Еще рано. Они появляются позже.

Фыркаю.

— С чего такая уверенность?

— Я тут неделю шарахаюсь каждую ночь.

Значит, пробираясь в темноте по кустам, мы не столько не хотели светом фонаря привлечь к себе внимание чужаков, сколько опасались «своих». Логично: только-только стемнело — кто угодно может захотеть отправиться к реке искупаться.

— Так с чего ты решил, что они кого-то ищут? — спрашиваю. Медлю, но потом поправляю юбку и тоже сажусь на землю; посильнее натягиваю подол на колени.

— Слышал. Обрывки. «Он», «его», «куда подевался»…

Напрягаюсь. Выходит, где-то совсем рядом с нашим лагерем прячется еще один чужак. Тоже с оружием, надо полагать. И кто же тогда убил Чижа? Охотники или добыча?

Повинуясь внезапному порыву, сама хватаю Пересмешника за плечо.

— Нам надо туда попасть! Выяснить, что это за место!

А тот, вместо того, чтобы заразиться моим энтузиазмом, смеется.

— Не тряси меня, последние мозги выбьешь.

Отдергиваю руку и возмущенно соплю.

— Балбес, — огрызаюсь.

…Балбес…

…Я же говорил, что ты меня любишь…

Снова этот голос, эхо в моей голове.

Я твердо решила для себя, что больше не допущу такой оплошности и не произнесу имя Ника вслух. А вместо этого обозвала Пересмешника балбесом — так, как шутя называла своего друга. Блестяще.

Замечаю, что и мой спутник напряженно молчит. Только что смеялся — и тишина, как рубильник опустили.

— Мы не полезем туда сегодня? — спрашиваю осторожно.

Может, обиделся? Ник не обижался…

— Там заперто, ты же видишь.

— Тогда, когда они выйдут оттуда и пойдут на поиски того, кого ищут.

Замолкаю. Это похоже на то, будто я его уговариваю.

Молчу. Чувствую себя ребенком, которому не позволяют раньше времени вскрыть новогодний подарок, таинственный и манящий своей яркой праздничной упаковкой. И в то же время понимаю, что мой «подарок», вероятнее, окажется банкой с пираньями, чем приятным сюрпризом.

— Без оружия там делать нечего, — высказывается Пересмешник. — Но даже если нам удастся разоружить наших «ходоков», не факт, что пара пушек нам поможет.

— Там может быть целый подземный город, — соглашаюсь со вздохом.

— …Слышишь? — Пересмешник мгновенно оказывается на ногах. — Сегодня они раньше.

Слышу: звук — будто упало что-то металлическое, или грохнули чем-то тяжелым. Вскакиваю.

— Туда, — шиплю, сама первая хватая спутника за запястье, чтобы не потеряться в темноте.

Снова царапаюсь об кусты. Зато спрятаться за ними — неплохой план, учитывая то, что незнакомцы бродят по местности с фонарями, и, скорее, обойдут заросли, нежели полезут напролом. Если не заметят или не услышат ничего подозрительного, разумеется.

Хорошо, что я надела темное платье, а Пересмешник, вообще, в черном. Может, пронесет?

Ныряем за кусты как раз вовремя — в люке отчетливо что-то грохает, и уже не возникает сомнений, что его крышку вот-вот поднимут.

— Ложись, — шепчу спутнику, сама распластавшись на земле.

Все равно увидят, если решат посветить в эту сторону. Так что наша задача — лежать и не шевелиться, чтобы ненароком не задеть ни одну веточку.

Пересмешник почти мгновенно укладывается на живот рядом со мной. Теперь я вижу его почти отчетливо — пространство у люка ярко освещено сразу тремя фонарями.

Спутник поворачивается ко мне и показывает три пальца, качает головой. Он прав: к трем вооруженным типам без оружия соваться глупо. В свете предстоящих событий я почти смирилась со своей скорой смертью, но умирать по дурости не хочу.

Киваю в ответ: поняла, не высовываемся, следом не идем; ждем.

Троица с фонарями, должно быть, уже изучила местность вблизи люка до зубовного скрежета. Поэтому незнакомцы даже не пытаются исследовать кустарники, а направляются в сторону лагеря. Тихо выдыхаю.

— …Да где он там может прятаться? — долетает до нас обрывок разговора. — Все проверили.

— Бараки — да, а шахта большая. Не ленись…

Голоса удаляются, свет фонарей исчезает. Становится совсем темно.

Некоторое время молчим, чтобы убедиться, что из люка больше никто не появится. Чувствую, как в бедро впивается край острого камня, но все равно не шевелюсь.

Пересмешник встает первым.

— Пойдем, — зажигает фонарь и направляется к люку. — Посмотрим, что ли.

Выбираюсь из кустов за ним, оглядываюсь в ту сторону, куда ушли незнакомцы. Делаю шаг и оглядываюсь снова. Но вижу лишь темноту.

Пересмешник уже приплясывает у люка, обходит его так и эдак, примеривается.

— Если тут не только современное оружие, но и современные технологии, то если ты сейчас откроешь люк, может завопить сирена, — высказываюсь, пытаясь мыслить рационально. Тем не менее мне самой до ужаса хочется заглянуть внутрь, наплевав на безопасность.

Пересмешник оборачивается ко мне и подносит фонарь к своему подбородку — так детей пугают жуткими рожами; подмигивает.

— Или НЕ завопит, — после чего вкладывает пальцы в специальные углубления и тянет крышку на себя.

Никаких сирен; только ветер и шум реки.

— С ума сошел? — упрекаю.

Корчит гримасу.

— Не делай вид, что ты сама не мечтала туда заглянуть.

В ответ одариваю мужчину убийственным взглядом. Конечно мне хотелось посмотреть, что под крышкой, и он это прекрасно понимает.

Пересмешник заглядывает внутрь, подсвечивает фонарем. Делаю шаг поближе, потом еще. Мне и правда до ужаса любопытно.

Внутри стены уходящей вниз широкой трубы выстланы металлом; металлические скобы выполняют функцию лестницы. Металл. Не пластик. Что-то основательное, крепкое. И, куда бы ни вел этот ход, он уходит настолько глубоко, что свет фонаря не достигает дна и просто теряется в темноте.

— Может, спустимся? — вдруг предлагаю, отбросив осторожность.

В конце концов, это моя дурная привычка — все анализировать. Если мне осталось жить два дня, так, может, пора рисковать, не думая о последствиях?

Но Пересмешник мигом остужает мой пыл.

— Умирать я пока не планирую и тебе не советую, — возвращает крышку на место, отряхивает руки ладонь о ладонь. — Нам нужно больше информации.

Вздыхаю, но соглашаюсь.

Если я для себя уже все решила, то Пересмешнику и правда не стоит умирать из-за моего желания утолить любопытство напоследок.

— Завтра, перед состязаниями, я планирую, наконец, отоспаться. А после них можно и продолжить исследования.

— Хорошая идея, — поддерживаю уже без энтузиазма.

После испытаний он продолжит исследования без меня…

— Не спи, — мужчина подхватывает меня под руку. — Времени мало.

Согласна. Если те люди ушли исследовать шахты, то нам следует поторопиться, чтобы не столкнуться с ними и не разделить участь Чижа.

* * *

— Подсадить? — веселым шепотом предлагает Пересмешник, стоя под моим окном.

Мы молча пробирались до самого барака, боясь наткнуться на людей с оружием, и это первое, что он произносит с того момента, как мы отошли от реки.

Мне же не хочется разговаривать — нужно подумать о слишком многом.

— Сама справлюсь, — отказываюсь и, не медля, хватаюсь за выступ, подтягиваюсь. — Не торчи на свету, — шиплю уже сверху, свешиваясь через край подоконника.

— Как прикажешь, Джульетта, — усмехается Пересмешник и отступает от стены барака, пятясь.

И правда, свесилась, как с балкона, дура.

Корчу угрожающую гримасу и скрываюсь в комнате.