ГЛАВА 9

Трудно любить сердце, что стало жестоким,

Трудно молчать, если на волю рвется крик.

Реки обид тоже имеют истоки,

Трудно прощать, если огонь еще горит.

Ночь или день все равно…

Свет или тень за миг любви отдам все.

Не покидай, милый, боль моя, не растай во мгле,

Не покидай, как же можешь ты очень нужен мне.

Не покидай, не смогу одна, растворись во мне,

Не покидай, без тебя мне нет места на земле.

За час разлук шрамы обид не разгладить,

Лишь сердца стук, болью исписаны листы.

Цепи судьбы не разорвать, не ослабить,

Если во мне есть только жизнь, в которой ты.

Пламя разлуки, как блик

Сердце молчит, но не могу сдержать крик.

Не покидай, милый, боль моя, не растай во мгле,

Не покидай, как же можешь ты очень нужен мне.

Не покидай, не смогу одна, растворись во мне,

Не покидай, без тебя мне нет места на земле.

Плачь в песок, уйдет и сердца горечь

И я буду опять буду молить небеса.

Не покидай, милый, боль моя, не растай во мгле,

Не покидай, как же можешь ты очень нужен мне.

Не покидай, не смогу одна, растворись во мне,

Не покидай, без тебя мне нет места на земле.

Светлана Лобода

— Это все…все не так, — завопил истерическим голосом Игорь и получил удар в челюсть, раздался такой хруст, что меня передернуло, и в пожухлую траву посыпались окровавленные зубы. Игорь взвыл и, кашляя и захлебываясь, свалился на бок мешком. Где-то закаркали вороны, взмывая в серое небо. Рассвет только занялся, но солнце осталось где-то в прошлой жизни, и облака светлели неравномерно рваными серыми оттенками. "Будет дождь". Подумалось мне. У меня теперь всегда будет дождь. Я сама себя казнила и зарыла в могилу.

— Заткнись, — просипел Руслан, не проорал, не прорычал, а так, словно потерял голос и уже не может откашляться. Я стояла молча в промокшей блузке рядом с Игорем, тяжело дыша, стараясь не смотреть мужу в лицо, в глаза. Смотреть только перед собой и молчать. Искусать щеки, язык, скрошить зубы, но не произнести ни слова. Все, что хотела, я ему уже написала в записке с теми фотографиями. Мне безумно страшно, что в моем голосе он услышит фальшь и не поверит. Ноги замерзли и ступни покалывали пожелтевшие сухие листья. Осенью я его полюбила… осенью мы поженились… осенью я для него умерла.

Мой муж вывез нас обоих на своей машине в лесопосадку за городом. Пока ехали, Игорь мычал с заклеенным пластырем ртом и дергал связанными руками, а я смотрела на его босые ноги и думала о том, что у этого подонка холеные пятки. А в ушах звенит осипший голос Руслана:

"Скажи, что это неправда. Прямо сейчас скажи, что это тупая шутка, подделка, розыгрыш, какая-то сраная игра. Скажи, Оксана, бл*дь, я поверю. Давай. Обмани меня. Я хочу, чтоб ты обманула. Мы сделаем вид, что я тебе поверил.

— Не убивай мальчика, Руслан. Он не виноват. Я виновата.

И видеть, как глаза человека становятся по-звериному страшными и наливаются кровью все сильнее. Он мечется, сходит с ума, он больше не знает, кто он и как его зовут. Его рвет на части от боли и от предательства.

— Да. Ты виновата. А он…он сдохнет на твоих глазах. Вставай, падаль, — пнул носком ботинка Игоря под ребра.

— Не надоооо, — закричала, как можно громче и закрыла рот обеими руками. Мне удавалось рыдать, удавалось кричать там в квартире, всхлипывать и дрожать… Но вовсе не от страха за жизнь Игоря, а от страха за Руслана. На моих глазах он терял человеческий облик, на моих глазах его кожа становилась пепельного оттенка, а дыхание со свистом вырывалось из легких. И я не могла ничего с этим сделать… Пусть так. Пусть лучше так, чем я предам его и буду подписывать проклятые бумаги, пусть считают, что между мной и моим мужем ничего нет, и что они не смогут меня шантажировать и заставлять висеть у них на крючке… Пусть подбираются к Руслану сами… не через меня и не через детей. Пусть думают, что Игорь спал со мной, и у него ничего не вышло.

Когда Руслан ударил ублюдка еще раз, и тот заплакал, я с трудом сдержала злорадный смешок.

— Вот с этим дерьмом ты… вот с этим… — кривясь и с трудом сдерживаясь, сипел Руслан удар за ударом, превращая в месиво лицо Игоря. — Что тебя перло? Его рожа? Да?

Я больше не смотрела ни на кого из них. Только перед собой. Пусть у меня будут силы все это выдержать.

— Сюда смотри.

Подлетел ко мне, схватил под руку и швырнул на землю, так, чтоб упала на колени перед Игорем.

— Смотри на него. Смотри, что ты с ним сделала. Смотри.

И я смотрела, уже не сдерживая улыбки, глядя в затекшие и обезумевшие глаза шантажиста, я ему подмигнула, а он замычал, задергался всем телом, взвыл. Да, тварь. Все эти дни я выла и корчилась, как ты сейчас, я страдала, я кусала от боли подушку, я грызла в мясо ногти. И завтра я буду выть, и послезавтра, и через месяц. И ты действительно здесь сдохнешь. Потому что посмел тронуть меня и моих детей. А твой вонючий хозяин поймет, что через меня ему Бешеного не получить. Я умру, а мужа им не сдам, чего бы мне это не стоило.

Ощутила, как пальцы Руслана впились мне в волосы, и крепко зажмурилась.

— Что такое? Что ж ты не попрощаешься со свои еб***м? А? Давай. Скажи ему последнее "люблю". Как ты там написала мне? А? Прости, я люблю другого. Прости, бл*дь. Прости, мать твою. И все? Это все?

Да, любимый, это все… прости за то, что вынуждена причинить тебе такую боль. Прости.

— Давай. Проси, чтоб я его не убивал. Проси, твою мать. Ну же.

Развернул меня к себе, а я упрямо закрыла глаза. Не могу. Не стану смотреть ему в глаза, я не выдержу. Увижу эту боль, и меня разорвет на части… на полпути нельзя останавливаться.

Руслан дернул затвор пистолета и приставил к голове Игоря.

— Проси.

— Зачем? — едва слышно спросила я. — Ты все равно убьешь его.

— А вдруг нет? Давай. Рискни. Убеди меня, что я не должен его убивать.

Игорь отчаянно замычал, видимо, понимая, что убеждать я никого не буду, и его минуты сочтены.

— Любишь его? Давай повтори это прямо сейчас. Скажи, что любишь его.

— Люблю его, — упавшим голосом, выдавливая каждое слово, словно оно тяжелым камнем застревает в горле и не выходит наружу.

— Не верю. Бл*дь. Почему я тебе не верю. Аааа?

Схватил меня под руки и резко поставил на ноги, а я закрыла глаза еще крепче.

— Зря не веришь… люблю его. Давно люблю. Как увидела на работе впервые… так и влюбилась.

— Давно, значит? И что первым заметила, а? Что? Отвечай.

"Он тяжело дышал, словно бежал от кого-то. Наклонился, посмотрел в окно. В это время поезд тронулся. Парень стоял рядом со мной, точнее, напротив. Высокий, даже очень. Моя голова с трудом доставала ему до груди. Я еще не видела его лица, просто смотрела на белую футболку, на замысловатый кулон на тонком шнурке. Он раскачивался прямо у меня перед глазами. Странный кулон, похож на клык зверя. Да, молодежь сейчас умеет удивить. От него приятно пахло. Нет, не просто приятно, а здорово пахло. Я сразу узнала очень дорогой парфюм "Сливе Чристиан". Мы недавно занимались дизайном парфюмерного магазина. Я очень хорошо помню запахи. Этот мне понравился больше всех. Хотела Сережке подарить, но когда узнала цену, у меня потемнело в глазах. Покупать моментально перехотелось. К одеколону примешивался запах сигарет и молодого мужского тела. Опустила глаза чуть ниже. Полы кожаной куртки распахнуты. Видна пряжка ремня. Парень по-прежнему тяжело дышал. Он точно бежал, никаких сомнений. Только те, кто пользуются таким парфюмом и носят дорогие ремни стоимостью с мою зарплату, а также оригинальные джинсы "левис", обычно не гоняются за поездами метро, а разъезжают на спортивных тачках или "мерседесах".

В этот момент на его футболку что-то капнуло. Я смотрела, как перед глазами расползается темно-бордовое пятно. Кровь? Подняла голову и поняла, что парень смотрит на меня. На щеке порез, он вытер кровь ладонью и усмехнулся. Мальчишка. Лет двадцать пять максимум. Взъерошенные волосы, легкая щетина на щеках и взгляд очень наглый, характерный для такой вот безбашенной молодежи. Из пореза снова выступила кровь, а я вспомнила, что у меня в сумочке точно есть лейкопластырь. Полезла за ним, и в этот момент поезд остановился. Меня буквально швырнуло парню на грудь. В ту же секунду я почувствовала сильную руку на своей талии. Удержал. Черт. Неловко-то как. Завалилась на него, как мешок с картошкой. Я чувствовала под пальцами его мускулистое, упругое, очень горячее тело. Смутилась.

— Простите.

Парень усмехнулся, и в его очень живых карих глазах блеснула искорка интереса. Веселая улыбка, зажигательная, мальчишеская. В уголках глаз появились морщинки. Нет, ему даже меньше двадцати пяти. Я протянула парню пластырь. Он взял его из моих рук, и в этот момент нас снова качнуло. В этот раз он уже ловко удержал меня за талию. Только теперь руку не убрал, и я чувствовала, как горячие пальцы жгут тело через плащ. Он подставил щеку.

— Приклейте, я вас подержу.

Забавно, но я все же заклеила ранку лейкопластырем, и, улыбнувшись, сказала:

— До свадьбы заживет.

— До вашей? — спросил парень, смеясь.

— Нет, до вашей. Я уже замужем.

— Вот видите, самых лучших дам уже разобрали".

— Футболку… и глаза его мальчишеские, — а у самой слезы выступили, — от него умопомрачительно пахло и он…он нагло улыбался.

— Сукаааа.

И раздался выстрел, я вся дернулась, кусая губы до крови так, что ощутила ее вкус во рту. Игорь рыдал навзрыд с мычанием, с содроганием всем телом. Мне было видно лишь его ноги и лужицу, растекающуюся по траве.

— Вот это жалкое ничтожество… вот этого… слизняка? Променяла меня на него? Детей? Наше счастье?

— Не было счастья уже давно. С тобой только горе… ложь, одиночество и тоска.

Я била его так больно, как никого и никогда в своей жизни, била наотмашь, била под дых ножом и прокручивала его в самом сердце. Истекая кровью вместе с ним. Руслан застонал, и я ощутила, как дуло пистолета уперлось мне в лоб.

— Что ж ты молчала, а, Оксана? Что ж ты…что ж ты, сука такая, молчала? Что не устраивало? Он моложе? У него член больше? Он ебет дольше и качественнней? Что. Бл*дь. В нем. Такого, чего не было во мне и у нас… Или просто новый член, а? Неужели ты…неужели ты бл*дь, Оксана? Неужели рано или поздно все случилось бы именно вот так? Он младше меня… а потом еще младше и еще?

Дает сдачи, и если бы каждое его слово было пулей, если бы оно могло убивать, я бы уже лежала мертвая у его ног.

— Так получилось… сердцу ведь не прикажешь, кого любить и за что. — и говорить стало невозможно больно. Горло охватило огненным обручем и сдавило.

— Я же могу сейчас убить тебя. Давай оправдывайся. Давай, сука, мать твою, Оксана, давай оправдывайся. Аааа. Я хочу верить тебе. Скажи, что это подстава… давай, еще не поздно, скажииии. Скажи, что солгала. Посмотри мне в глаза и скажи это. В глаза мне смотри.

Схватил больно за подбородок и заставил вздернуть лицо. Я задохнулась и зашлась от того, что увидела в его глазах, от этой волны сумасшедшего страдания.

— Это правда… Я люблю его, а не тебя и, если ты нас убьешь, ничего не изменится… Стреляй или отпусти.

Он заорал. Это было больше похоже на рев животного.

— Отпустить? Да? Я похож на лоха, который это сделает? Отпустить тебя…с ним?

Направил пистолет в сторону и, глядя мне в глаза, скривившись так, словно у него разворочено все тело, несколько раз нажал на курок. После первого выстрела Игорь глухо вскрикнул… дальше пули уже врезались в мертвое тело.

"Поджаривайся с треском, ублюдок, да утянут тебя демоны в преисподнюю".

А по щекам потекли слезы. Я боль Руслана в себя впитывала каждой клеткой, каждой порой, я от этой боли едва на ногах держалась. Вытерпеть надо. Выдержать… Было ли мне страшно, что сейчас он выстрелит в меня? Не знаю… я была настолько омертвевшей, что уже ничего не боялась. Только за детей… только за то, что они ни в чем не виноваты, и что я не думала, насколько сорвет тормоза у Руслана.

Держит меня на прицеле, рука дрожит, он весь дергается, и глаза блестят. Он то стискивает зубы, то открывает рот, чтоб схватить жадно воздух.

— Я… я мог бы сказать, что смогу обо всем забыть. Могу…могу понять, что в этом была и моя вина… наверное, могу. Но… я не смогу с этим жить. Слышишь? Я не смогу с этим жить дальше.

— Никто не сможет. И я не смогу… — и контрольным добавила, — и не хочу. Я не хочу с тобой быть… даже если бы ты меня простил, Руслан.

— Я сейчас тебя убью, Оксана. Ты это понимаешь?

Кивнула и сдавила его запястье с пистолетом, глядя, как и по его щекам катятся слезы.

— Это ничего не изменит, — хрипло ответила ему, — только оставит сиротами твоих детей. Я… я говорила, что уйду от тебя, Руслан. Этот момент настал. Я больше не буду с тобой. Отпусти меня. Отпусти меня и детей… или убей. Только что ты скажешь им?

И посмотрела ему прямо в глаза. Лучше бы я этого не делала. Лучше бы я так и стояла, закрыв свои. Но наши взгляды встретились, и я судорожно всхлипнула, видя перед собой мертвеца. Он поднял руку с пистолетом, и я медленно закрыла веки, когда раздался выстрел.

Ранее…

Я послал ее на хер, чокнутую сучку сестру Зарецкого. Не прямым текстом, но язык чесался. В любом случае ей нравилась эта игра. Есть такие женщины, чем дальше их отшвыриваешь носком сапога, тем усерднее они ползут на коленях обратно, роняя слюни на те самые подошвы, которыми их припечатали к полу. И ей нравилось, что она не может заполучить то, что хочет… Я еще успею с ней разобраться. Пусть исходится слюнями и пишет мне, как сладко мастурбирует в ванной, представляя мой член у себя во рту. Меня не возбуждала ни одна из ее фантазий. У меня была рядом. Живая, самая оху**ная фантазия, воплощенная в жизнь. Любимая женщина.

И мне надо было разобраться с той херней, что происходит у меня дома. Хотя бы недельку на то, чтобы Оксана успокоилась и дала мне возможность расхлебать все то дерьмо, в которое я влез, благодаря семейству Вороновых, чтоб их. И в то же время мне казалось, что этот срок невероятно мал для нас с Оксаной. Я обещал новую жизнь, обещал нас вместе двадцать четыре на семь, а сам… Она ведь права, я не дома. Меня нет. Подожди, любимая. Дай мне все решить, и будет. У нас с тобой столько всего будет, что ты будешь шататься от счастья. Мы ведь только начали. Вся жизнь впереди. И от мысли об этом сладко сосало под ложечкой.

Но все шло не так, я в какой-то момент что-то упустил, где-то наше счастье сломалось, дало трещину и начало обсыпаться зыбучим песком сквозь пальцы. Я хватался за нее, я скручивал вокруг нее колючую проволоку и приматывал ее к себе, исступленно врезался в ее тело, шептал ей о любви, заставлял забыть о всякой ерунде, которая лезла в ее голову. Она нужна мне сейчас рядом. Она мне нужна, чтобы пережить этот отрывок очередной вонючей ямы. Тыл. Мой надежный и непробиваемый. По крайней мере я так думал. Я был в этом уверен.

Пока она рядом, ничего ведь не страшно, да? Апокалипсис может настать, но она меня любит, и хер с ним с апокалипсисом. Но в этой жизни нельзя быть ни в чем уверенным. В этой жизни, мать вашу, на каждом углу может ждать бездна мрака и могила, в которую тебя закопают живьем. А я еще ненавидел себя за ложь, за то, что не могу пока сказать ей правду, но пока она в моих объятиях, я все равно живу, я дышу, я человек.

Пока мы есть друг у друга. А потом этот отрезок чертового дерьма закончится. У меня все под контролем. Каждый шаг и каждая секунда. Я знаю, с чего все начнется и чем закончится. Так мне казалось… Единственное, что я не мог держать в руках — это себя самого рядом с Оксаной. Мне всегда до жути было страшно ее потерять. Наверное, осталось осадком то самое ощущение, когда я понимал, что она не моя и никогда моей не станет. Я знал, что такое делить ее с другим, знал, что такое выцарапать ее с мясом для себя, пойти на все лишь бы моя, лишь бы со мной. Эта женщина может раздавить меня, размазать по стенке, она даже не представляет, насколько я в ее власти и на что готов ради нее и наших детей. С ней рядом стиралось прошлое, я становился другим. Я верил, что у нас может быть обычная жизнь, обычные и самые простые радости. Растворялся в ней, в наших детях. Мои мечты были мелкими, обыденными, скучными — отдых вместе, дурацкие ее фильмы вечером перед телевизором, барбекю на природе, и она… просто она рядом. И я их воплощал. Пусть нечасто. Пусть раз в месяц… Но, бл*дь, если ей надо больше, я дам. Только позже. Не сейчас. И эта тоска, эта боль в ее глазах. Как будто я… как будто я причинял ей страдания, а я понимал, что ни в чем не виноват и это драло душу. Мне хотелось ее трясти и орать ЧЕГО ТЫ ХОЧЕЬ, ТВОЮ МАТЬ? Я становился бешеным и, если раньше она действовала на меня успокаивающе, то сейчас с каждым днем я будоражился все больше, я буквально ощущаю, как нагнетается между нами, как раскаляется воздух. Бывали мгновения, когда я хотел ее ударить. И не мог. За каждый упрек, за каждый этот взгляд, за каждый раз, когда хлопала перед моим носом дверью. Я не мог понять, какого хера происходит. Почему в ее глазах столько разочарования, боли, отчаяния.

Я брал себя в руки, я сдерживался, старался не сорваться. Как назло Воронов не выходил на связь. Ушел в подполье, а у меня в руках гребаные бумажки, на которые открывается охота. Плюнул, бросил все. Помчался к ней. Неделю держать ее в объятиях. Трахать до исступления, слушать ее крики, вдыхать запах, целовать губы. Слышать от нее, что любит. Выбивать любыми способами эти признания. Уверенность, которую она всегда мне давала. Сейчас я остро в ней нуждался, а Оксана как назло отдаляется все дальше и дальше.

Как будто чувствовала, что я что-то задумал и лгу ей, но ведь она ничего об этом не знала. О бумагах. Я был в этом уверен.

А потом все отошло на второй план. Она со мной. Целыми днями и ночами, и я начал забывать о проблемах. С ней рядом всегда так. Остальное теряет смысл. И шум, крики детей, их смех. И снова мы обычная семья. Счастливые, влюбленные, нам хорошо.

Я успел забыть, что, когда слишком хорошо, дальше будет очень больно. Так больно, что останется только пустить себе пулю в рот. Я открыл глаза и смотрел в потолок, пытаясь понять, как уснул в одежде. Почему в голове все шумит, как после алкоголя, а я ни черта не пил. Минуты на то, чтобы сообразить, резкое движение в сторону, в другую. Я один. Ее нет. Постель застелена. Дом остыл. Холод собачий. Позвал в темноту:

— Оксана.

А внутри уже расползается мерзлота, расползается вонючий, горький туман сомнений. Резко подорвался и уже громко:

— Оксана.

Но ее нет, и у меня отвратительное ощущение — ее нет дома. Вообще нет. Потому что внутри стало пусто и больно. Глупости. Сам себе под нос. Она просто спит у детей или сидит у мамы. Бред какой-то.

Прошел по дому, заглянул к детям и к спящей с Русей теще. Пусто. И мне становится все холоднее. Ощущение, как будто по стенам ползет мерзлота. И я еще сомневаюсь. Все еще брожу по дому, пытаясь найти какие-то объяснения, и даже набираю ее номер в надежде, что он зазвонит где-то дома, но нет. Гудки идут, а звонка нет. Может, на беззвучном? Вернулся в спальню, на каком-то автомате распахнул шкаф и застыл, чувствуя, как кровь застыла и перестала циркулировать. В шкафу нет ее вещей, и все внутренности отравило ядом. Дернулся всем телом, выскочил в кабинет, включил свет и тут же заметил бумаги на столе. Они лежали там, как…как приговор. Как нечто жуткое и смертельно опасное. Мерзостное и грязное. Взгляну и сдохну на месте.

Но нет, ни хренааа. Я не сдох. Я стоял перед столом и раскалывался на куски, покрываясь изнутри нарывами, язвами, коростами, содранными до крови и обнажившими кровоточащие дыры. Что это? Подделка? Фотошоп? Чья-то еб***ая шутка?

Я не смотрю на эти снимки. Я в них не верю. Для меня это подделка. Ее выкрали, наделали всей этой дряни, повторили трюк с Дариной. Ни хера у них не выйдет. Пока сам не увижу… пока сам не дотронусь до смрада измены, не поверю.

Но я уже отравлен, я уже под каменным прессом, и меня шатает от боли, от желчи подозрений, от ощущения, что здесь все не так… здесь гребаная правда. И я ее видел, только отказывался даже допустить такую мысль.

Взял лист бумаги и, прочитав первые две строчки, сдавил сучью бумажку в ладони так, что от боли в суставах потемнело перед глазами.

"Я ушла от тебя, Руслан. Прости, но я люблю другого мужчину. Не ищи меня. Я потом сама свяжусь с тобой насчет детей. Дай мне быть счастливой без тебя".

Взял один из снимков. Это не просто удар — это, бл*дь, смертная казнь с пытками. Только что мне выдрали ногти ржавыми плоскогубцами. Я замерзал. Дикий и невыносимый холод сковывает изнутри. Она только что призналась мне, что предала меня… что изменила мне. Я долбаный. Конченый рогоносец, который в упор не видел очевидного. Глядя на одну из фоток, я уже точно знал, что убью его. Никакого счастья не будет, Оксана. Будет боль. Много боли. И мне, и тебе.