Глава 14

Он, как больной, как самый настоящий неврастеник, за час несколько раз заходил к ней в спальню – проверял, есть ли пульс. Ужасался, что войдет в следующий раз, а его – призрачного биения под кожей – снова нет.

Пульс был.

Был.

Живая.

И лишь после очередной проверки позволил себе выйти на крыльцо – сел на ступени, оперся спиной на столбик перил, вытащил из нагрудного карманы сигареты. Закурил. Долго смотрел прямо перед собой – не на двор, не на туман или сарай – смотрел внутрь себя, вспоминал.

Она выбрала его – он до сих пор не верил. Выбрала его – Баала. Долго смотрела на него там, изучала, пыталась узнать, а потом… двинулась в его сторону.

И Смерть зашипела с презрением:

– Человек. Выбрал. Демона?

– Человек. Выбрал. Человека.

И он обнял Альку. Всем черным и белым, что было в нем, всем своим существом – своей душой. И принялся выстраивать для нее новый Коридор.

А кто стоял за спиной? Он до сих пор не знал, не повернулся, но теперь мысленно отправил ему – своему защитнику – спасибо. И благодарил долго, искренне, от сердца. А все потому, что здесь, уже не под стылым дождем, а на сухих ступенях крыльца, с живой Алькой в спальне, он чувствовал себя новым. …Чистым.

Впервые в жизни в нем что-то щелкнуло настолько, что слетело внутреннее к себе презрение, и появилась вера в хорошее.

А она, наверное, и не вспомнит. И пусть. Пусть никогда не помнит, что Смерть пыталась в неурочный час прибрать ее к рукам. Пусть не помнит, как шла за ней, как близко находилась к финальной черте, как выбрала его после.

Помнит он. И всегда будет помнить – это главное.

Смешно, но Баал за всю жизнь – прошлую и будущую – не верил и не поверил бы ни одной женщине – не смог бы. Ни словам, ни клятвам, ни заверениям. И никому не дал бы шанса. Ибо он попросту не был способен верить в то, что достоин любви, не смог бы ни в чем себя убедить.

А она смогла. Женщина, что увидела его без маски, без кожи, без лица и без тела. Женщина, которая увидела его душу и шагнула навстречу.

Алька.

Его Алька.

* * *

Дрейк позвонил в полночь, и разговор вышел странным, необычно коротким.

– Баал, ты уже сутки не появлялся на работе. Не думаешь, что нам стоит поговорить?

– Думаю.

– Подъедешь ко мне?

Регносцирос нервно сглотнул – он не любил перечить Начальнику, никто не любил, – но попросту не мог ответить согласием.

– Не могу.

На том конце помолчали.

– Хочешь, чтобы к тебе подъехал я? Объяснишь мне все?

– Да. Объясню. Подъезжай.

– Хорошо, скоро буду.

И он принялся ждать разговора, который откладывал так долго.

Они устроились в тесной и полутемной гостиной – Дрейк на диване, Баал в кресле. Ни вина, ни дружеских жестов, ни разговоров о погоде – уже давно миновали стадию наигранного вранья. Дрейка Дамиена-Ферно Баал, как ни странно, считал кем-то вроде отца – защитником, помощником, другом, наконец. Хотя, Дрейк, наверное, никому и никогда не был другом.

Но ему он мог доверять.

– Она выбрала меня там, между мирами, – рассказывал он хрипло после того, как показал Начальнику спящую Альку. – Выбрала, Дрейк. Никто бы не выбрал, а она – да.

Тишина. Долгая, длинная, томительная.

Регносцирос маялся – знал, что нарушил множество правил. Дергался оттого, что собирался нарушить еще.

– И что? – спросил, наконец, человек в кресле. – Что будет дальше?

– Я как раз хотел об этом поговорить.

– Вернешься на работу, сделаем вид, что ничего не случилось, заживем счастливо? У меня нет тебе замены, Баал. Души провожать некому, а за ними всегда охотятся.

– Демоны. Такие, как я, – Баал горько ухмыльнулся. Посмотрел в сторону. – А она выбрала демона.

– Она выбрала человека.

Дрейк, сам того не зная, только что повторил те же слова, которые Регносцирос озвучил Смерти. Он один в него верил – собственный Начальник, – больше никто. И Алеста.

– Я хочу уйти.

– Что?

– Хочу уйти, Дрейк.

– Куда? Нашел новое место? Надоели старые условия?

Серебристая форма напряглась вместе с плечами, недовольно зашуршала, когда человек в кресле подался вперед.

– Помнишь, ты однажды дал мне обещание, что я смогу попросить тебя о чем угодно? [3]

– Ты хорошо подумал?

– Да.

– Точно хорошо?

Брови Дрейка сошлись на переносице – он предчувствовал напряженный момент.

– Хорошо, – пальцы Баала то расслаблялись, то вновь сжимались так, что белели костяшки – напряжение. – Ты поможешь мне с тем, о чем я попрошу?

– Я же обещал.

– Тогда… Дрейк,… я хочу уйти с работы.

– Почему?

Жесткий вопрос, а в глазах растерянный огонек, оттенок мольбы. Показалось?

– Потому что хочу жить в другом месте. Переехать туда, где идет время. Чтобы мы – я и Аля – могли построить свой дом и… создать семью.

– Создавайте здесь.

Кажется, Начальник сразу же соглашался на все условия, лишь бы демон не уходил.

– Здесь… не получится, – неловкая пауза. – Аля хочет детей. Хочет родить от меня…

– А ты?

Регносцирос впервые в жизни видел, чтобы Начальник позволил выражению своего лица принять крайнюю форму удивления. Даже возликовал внутри, что единожды в жизни сумел по-настоящему его удивить.

– Я… тоже этого хочу. Подумал, что, если я с половинчатой душой все-таки могу быть человеком, то они – с тремя четвертями – смогут тоже. Я надеюсь.

Теперь он смотрел в пол. Не мог смотреть собеседнику в глаза, ибо до сих пор удивлялся себе сам.

Он и дети – он принял эту мысль. Не сразу, но принял.

– Баал, ты, правда, хочешь уйти?

Они долго смотрели друг на друга в тишине.

– Ты мне… как сын.

Никогда и никому Дрейк не говорил таких слов. Теперь сказал. У Баала раздувались ноздри и тряслись ладони.

– Знаю.

– И у меня нет тебе замены. Нет другого Карателя.

– Это я тоже знаю.

– И где я должен его взять? Кого обучить? Кем тебя заменить? А ребята – твои друзья – с ними ты видеться не хочешь?

Хочет, конечно, хочет – нельзя давить на больное.

– Зря я тогда дал тебе это обещание.

– Но теперь ты не можешь отказать.

– Не могу! – начальник злился – подобной реакции Регносцирос не ожидал, но, тем не менее, был готов стоять на своем.

– Отпусти меня.

– Не могу. Не хочу.

– Ты обещал.

– Дай мне подумать.

– Ты обещал!

– А я и не отказываюсь ничего выполнять, но дай мне подумать, ладно?

– Ладно.

– Два дня.

– Два дня.

Когда Дрейк покинул хижину, Регносцироса трясло.

В шкафчике на кухне он нашел закрытую бутылку со скотчем, резко отвернул крышку и приложился к горлышку. Дрожь внутри начала униматься.

* * *

Чего Ева не ожидала с самого утра, так это стука в дверь и соседа с котомкой продуктов в руке.

– Свари мне суп, – попросил он с порога и протянул сетку с луком, морковью, чесноком и еще бог знает чем.

– Овощной?

Она, как всегда, не успела даже причесаться. Всегда представала перед ним лохудрой и мало переживала по этому поводу.

– Какой получится.

– Мясного без мяса не выйдет.

– Я не знаток. Свари, чтобы не густой. Чтобы подошел… для восстановления.

– Заболел кто?

«Меньше спрашивай», – зыркнули в ответ черные глаза.

Все, как обычно, – доброе утро, сосед.

– Сварю.

Через час она несла в чужой двор украшенную синими цветами эмалированную кастрюльку.

* * *

Он кормил ее с ложки. Дул на нее, подносил к ее рту, хотя Алька могла есть самостоятельно. Раны, конечно, болели, и встать она пока бы не рискнула, но ложку бы удержать сумела.

– Ева варила?

– Кто?

– Соседка твоя.

– Наверное. Я не знаю, как ее зовут.

Алеста проглотила еще порцию пресноватого бульона, поморщилась, потому что все-таки обожглась, заметила на автомате:

– Я бы положила больше специй.

– Будешь варить сама, тогда и положишь.

Раздраженный тон ее не покоробил, она к нему привыкла; Баал отставил тарелку с ложкой прочь и молча вышел из комнаты.

Альку печалило другое – она его подставила. Баала. Отправилась на Равнины без разрешения, не смогла далеко уйти, стащила чужой пистолет, заставила ради себя рисковать. А если бы его ранили? Убили?

Нутро скрутила апатия.

Все тщетно. Смотреть в его хмурое лицо больно, потому что до сих пор любит, а разговаривать им не о чем. Ее спасли, теперь доставят в Город и даже хорошим словом не помянут. А на Танэо ей самой теперь, увы, не добраться.

В обед спросила:

– Ты проводишь меня назад в мой мир?

Тишина. Губы поджаты, волосы убраны в хвост, брови нахмурены – хозяин дома не желал с ней говорить. Алька его не винила, только расстраивалась.

– Я не дойду одна…

Об этом он уже знал – видел ее потуги.

– …а здесь мне делать нечего.

Хотелось не пресного супа, а мяса. Или сырного пирожка. И еще свербело в груди при мысли о том, что он и сам может быть ранен. А еще из-за нее снова пропустил работу – выхаживает, откармливает, все раны обработал и залепил пластырем.

– Тебя не ранили там? Самого? – спросила тихо и не удивилась, когда вновь не получила ответа. – Пожалуйста, проводи меня. Проводи обратно, ты ведь предлагал…

– Нет.

Жестко, хлестко. И ее вновь оставили одну.

Алька вытерла одинокую слезинку и стала смотреть в окно. Раньше ей предлагали дорогу домой, сопровождение.

Теперь не предлагали ничего.

* * *

Верил ли он, что у них что-то получится? Видел ли совместное будущее безоблачным, знал наперед, что оно обойдется без стычек, что любой проблеме сразу же найдется решение, а ссоре компромисс?

Нет.

Но был готов дать этому шанс. Ей и себе.

Регносцирос снова сидел на крыльце, смотрел на ночное небо, курил. Сегодня он кормил ее четыре раза, она дышит, поправляется, все будет хорошо.

Вот только Дрейк… С какими новостями к вечеру завтрашнего дня появится он? Отпустит ли? Сдержит слово?

Сдержит, всегда держал – Регносцирос в Начальнике не сомневался. Только почему-то волновался – как мальчишка, как в детстве, когда приносил матери цветы.

Сигаретный дым, похожий на белесые, растянувшиеся до горизонта облака, подхватывался ветерком и уплывал за угол.

* * *

А утром со двора доносился стук молотка и долетал свежий ветер.

Солнечно.

То принималась жужжать пила, то замолкала, уступая место спокойному пению птиц и шороху трав, то двор вдруг вновь сотрясался от рубящих ударов, постукивания друг о друга плиток черепицы, вжиканий рубанка – Баал работал.

Аля поднялась с кровати, смогла. Ныло бедро, болела спина, не поворачивалась вправо шея – застудилась, что ли, той ночью? Ничего, отойдет.

Какое-то время сидела на кровати, свесив ноги на пол – водила ступнями по шероховатым доскам. Все хотела вписать в список новый половик – постелить в спальню, – не успела. Когда-нибудь забудется и это. Бабуля учила, что все проходит – пройдет и это, – просто пережить.

А утро чирикало воробьями, искрилось теплым светом, носилось за окном вместе со шмелями от цветка к цветку – хорошее утро.

Еще бы мысли не такие мрачные, еще бы проблеск надежды в душе и лучик солнца внутри, чтобы разогнать мрак, но… хватит и достойного прощания, чтобы без слез.

Алька много думала этой ночью – расставляла детали по полочкам, вспоминала, тонула в сладких грезах несбыточного и жестких мыслях о реальности. Решила, что нужно извиниться, – это главное, – а там идти своей дорогой.

Встала. Запретила себе плакать.

Позавтракает, а там во двор.

Она подошла к нему со спины и долго любовалась ей: рельефными мышцами, мощной шеей, широким разворотом плеч, выступающим рисунком бугорков – знала, какими они ощущаются под пальцами. Теплыми, тугими, сильными. Помнила, какой гладкой от пота может стать кожа, какими шелковыми и тяжелыми ощущаются вьющиеся локоны, обожала покусывать мочки ушей…

Вновь едва сдержалась, чтобы не расклеиться. Не в такой солнечный день.

– Баал, – позвала тихо, и мужчина у стены сарая застыл. – Мне пора.

Он не обернулся.

– Я придумала себе имя. Пусть меня зовут Эльзой, ладно? А фамилия может быть любой – Кристи, например. Или Риттон – без разницы.

Тишина; скрип старого флюгера на крыше, покачивание цветов у крыльца.

– Эльза Кристи, говоришь?

– Да, – Алеста смутилась. – Не звучит?

– Нет.

– А Эльза Риттон?

– Тоже.

Он ударил молотком по стене три раза – вколотил по самую шляпку торчащий гвоздь.

– А какое звучит?

– Думай. Время есть.

Нет у нее времени, совсем нет, надо уходить.

– Я… – Алька замялась, – …хотела сказать тебе спасибо за одежду. И за то, что спас, – за все.

Стали холодными ладони, ватными ступни, замутило живот. Ей не хотелось уходить, не хотелось, чтобы это все – утро, диалог и прощание – вообще происходило, но разве судьбу выбирают? Иногда она выбирает за тебя.

– Ты отвезешь меня в город?

– Нет.

Пауза.

Придется идти самой?

– Тебе некогда сейчас? Тогда, может, позже?

– Нет.

Интересно, сколько километров до города, – сможет ли она дойти? А телефона здесь нет, такси не вызвать. Да и, опять же, куда без документов? Наверное, теперь он откажет ей и в этом.

Что ж…

– Пожалуйста, отвези меня.

Ей вдруг захотелось перейти на «вы» – сказать «отвезите». Стало одиноко и неуютно стоять здесь, в чужом дворе – Алька никогда не умела ни клянчить, ни выпрашивать, но как добраться самой?

– Пожалуйста…

– Нет.

– Я ведь пешком не дойду!

– Не дойдешь.

– Ну, хотя бы вызови мне такси – я потом накоплю… отдам. И за пистолет отдам, за все…

За все, что скажешь.

– Не буду я ничего этого для тебя делать.

Баал, наконец, обернулся. Отложил молоток, откинул со лба волосы, посмотрел хмуро и исподлобья.

– Но почему? Почему? Я ведь не прошу о многом – вызовите такси, доставьте в Город, и Вы (она все-таки перешла на «вы») никогда меня больше не увидите.

– Нет.

Он, кажется, ее «выканья» даже не заметил.

По щекам покатились слезы, стало обидно.

– Но почему? Я ведь не прошу многого…

– Да потому что, – грубовато ответили ей и уперли мощные руки в бока, – если я сделаю тебе новые документы, вызову такси и отпущу в Город, кто тогда будет рожать мне детей?

Алька не верила собственным ушам.

Стояла, обдуваемая ветром, слушала, как стучит собственное сердце, – точнее, как оно сначала силится выдать хоть удар, а потом переходит на галоп, – чувствовала, как жар расходится от груди к ладоням, от ладоней обратно к груди, как пересыхает во рту, как отчего-то немеет затылок, и не могла выдавить ни слова.

Кто… будет… рожать… детей?

Секунда. Две. Три.

Ему… детей?

И вдруг – сквозь недавнюю обиду, сквозь слезы – расцвела. Расплылась в робкой и одновременно радостной улыбке, шагнула навстречу, распахнула руки и обняла его – соленого от пота, крепкого, на две головы выше ее – мужчину. Вредного демона, самого невыносимого в мире человека, своего персонального «дикого».

– Правда? – спросила срывающимся голосом. – Правда?

– Правда.

И ее прижали носом к пахнущей летом, солнцем, а еще чем-то очень нужным и родным обнаженной груди.

* * *

Дрейк приехал вечером. Попросил Баала сесть к нему в машину, долго молчал, прежде чем начать, смотрел не на подчиненного, а почему-то на собственные, покрытые светлыми волосками и вдутыми прожилками вен руки.

– У меня есть план, – начал издалека.

Регносцирос напрягся и расслабился одновременно. С какими бы новостями Начальник не приехал, появился он, судя по голосу, в хорошем расположении духа, а это всегда к добру.

– Какой план?

– Хочу предложить тебе не совсем то, о чем ты просил. Ты еще не передумал уходить?

Салон машины пах кожей; Регносцирос вдруг поймал себя на мысли о том, что почти отвык от городских запахов и не желает к ним возвращаться. Разве что ненадолго. Может, устал, а, может, просто «не его».

– Нет.

– Я так и думал. Но попробую найти компромисс. Готов?

Готов ли он? Можно ли вообще быть готовым к компромиссам Дрейка, когда тот смотрит так загадочно и с хитрецой? Нет, он однозначно что-то задумал.

– Я попробую угодить и «вашим», и «нашим». Думаешь, у меня выйдет?

– Поделись уже, – буркнул Баал, заинтригованный.

И Начальник, явно довольный собой и собственными идеями, заговорил.

Невдалеке, сразу же за покосившимся забором, стоял вросший в землю от времени дом. В доме светилось окно – единственная лампочка под потолком, дребезжал холодильник, и колыхались новые занавески на окнах.

В доме готовили ужин.