Глава 31

Боль пришла не внезапно, а накатывала волнами, как прилив, предсказуемая и неотвратимая. Я знала, что день близок. Лес затих в ожидании, а дом обволакивал меня теплом, словно гигантская птица, готовящаяся согреть под крылом птенца.

Когда начались схватки, я ушла в самую глубь дома — в комнату, где когда-то сушила самые редкие и сильнодействующие травы. Теперь здесь, на мягком ложе из мхов и шкур, принесенных Лешим, мне предстояло подарить жизнь.

Боль была огненной, разрывающей. Я, видевшая века и знавшая все о смерти, впервые столкнулась с чудом рождения. И это было страшно. Я кричала, вцепляясь в корни, что оплетали стены, и они отвечали мне, сжимаясь в такт схваткам, принимая мою боль.

И вот, в кульминации муки, раздался первый крик. Пронзительный, чистый, полный жизни.

Тишина, последовавшая за ним, была оглушительной.

Акушерка-кикимора, вся перепачканная, торжественно подала мне крошечное, сморщенное существо. Оно было красно-фиолетовым и неистово вопило, сжимая крохотные кулачки.

— Девочка, Эви, — прошептала Шелёпка, сияя во всю свою болотную рожицу. — Очень громкая!

Я взяла дочь на руки. Дрожала не только я — дрожали мои пальцы, дрожал воздух вокруг. Ее кожа была невероятно нежной, горячей. Она утихла, почувствовав мое прикосновение, и открыла глаза.

И я увидела их. Глаза цвета весенней листвы. Мои глаза. Но в их глубине плясали искорки, которых не было даже у меня. И в тот же миг пространство вокруг нас дрогнуло. Пылинки в луче света замерли, свеча на столе погасла и снова зажглась, а по стене пробежала рябь, будто от брошенного в воду камня.

Она не просто видела мир. Она уже меняла его, сама того не ведая.

— Аэлина, — прошептала я, прижимая ее к груди. Имя пришло само, как шепот предков в крови. «Солнечный свет».

Что-то во мне, старое и окаменелое, растаяло в тот миг. Вся моя ярость, вся гордость, вся боль — все это вдруг стало ничтожно малым перед этим хрупким комочком жизни. Я, Эветта Лунденс, всегда державшая дистанцию со всем миром, была безнадежно, безоговорочно влюблена.

Дни слились в недели, наполненные странной, новой рутиной. Я, никогда не испытывавшая потребности о ком-то заботиться, ловила себя на том, что пою колыбельные. Мои пальцы, привыкшие к магическим жестам и сбору ядовитых кореньев, с невероятной нежностью пеленали это маленькое тельце.

Аэлина росла не по дням, а по часам. И ее способности проявлялись все ярче. Она видела духов — Шелёпка была в восторге, когда младенец впервые потянулся к ней с лепетом. Она могла случайно переместить погремушку через всю комнату, когда сильно расстраивалась. Однажды я нашла ее мирно спящей в воздухе, в полуметре от колыбели, в коконе из тихо вибрирующего пространства.

Именно тогда я поняла, что мои старые гримуары, написанные для могущественной, но одинокой волшебницы, ей не подойдут. Ей нужна была иная книга. Живая.

Я взяла чистый фолиант, чьи страницы были сделаны из спрессованных лепестков, а переплет — из живой древесины. И я начала писать. Не сухие заклинания, а истории. О том, как договариваться с духом ручья. Как чувствовать боль дерева. Как мягко, не ломая, сгибать пространство. Я вплетала в текст свою магию, чтобы книга откликалась на прикосновение дочери, подстраивалась под ее силу, росла вместе с ней.

Сидя с ней на руках, я шептала строки будущего гримуара, и Аэлина смотрела на меня своими бездонными зелеными глазами, будто понимая каждое слово.

Иногда, в редкие тихие минуты, глядя на ее светлые, еще редкие волосы, я вспоминала другое лицо. Суровое, со шрамом. И в груди сжималось от странной смеси благодарности и боли. Он дал мне это чудо. И он никогда его не узнает.

Но однажды ночью, качая дочь, я поняла: Аэлина — не его часть и не моя. Она — нечто совершенно новое. И мой долг — не спрятать ее от мира, а подготовить его к ее приходу.