Глава 38

Как и в прошлый раз о прибытии сборщиков налогов известили крики у соседей. В этот раз выли все: Аништа, Ретта и пострелята. «Что за дурацкая манера?» – Возмутилась я про себя. Ну, знали же, что за налогами придут, надо было заранее об оплате позаботиться. Тем более, не такая уж большая сумма серебрянка в год с трудоспособного.

Я не собиралась смотреть, что там у них происходит. Мы с с ними давно перестали даже здороваться, но Петьку удерживать не стала. Любопытный мальчишка, нырнул в открытые ворота и через минуту примчался обратно:

– Мам, дядька Ванут не знал, что раз Ромен и Ремус батрачат, значит за них тоже налог платить нужно, даже если еще шестнадцать только в следующем году исполнится. За пацанов дядьке Вануту две серебрянки налогов насчитали. А Ретка, дура, возмущаться начала, мол, на кого вы тут бочку катите, я старостихи невестка будущая. А за невест просватанных тоже, оказалось, серебрянку берут. Мол, если замуж годна, значит и налоги платить тоже.

Петька тараторил, а у меня сердце замирало. Две серебрянки!.. Три!.. Да, Аништа сроду таких денег в руках не держала!

– Да еще у них за себя долг оставался пятьдесят медянок, – продолжал говорить Петька, – они хотели пасленами, да мясом рассчитаться. Как раз недавно поросенка закололи. Но раз сумма большая, у них нетель свели, мам…

Петь замер, жалобно глядя на меня. Он не произнес больше ни слова, но я знала, что он хочет сказать.

Эта нетель, будущая корова, гордость и надежда наших соседей. Пусть мы не общались, но я знала, как соседи холили и лелеяли скотинку. И однажды еще осенью случайно услышала разговор Аништы и Ванута, о том, что лучше купить нетели хорошее сено, а не валенки для пострелят. Все равно они из них быстро вырастут, а зимой можно и дома посидеть. А до ветру в старых сбегать…

Они очень много надежд возлагали на это животное. И сейчас они снова останутся без коровы.

– Мам?..

Я сама не заметила, как это случилось, я еще ничего не решила, но уже натягивала на себя старый тулупчик и валенки. А у меня на груди горели огнем три серебрянки в мешочке бабки Аги…

Дед молчал. Он тоже слышал Петькин рассказ, но не произнес ни слова. Он знал о том, что это последние наши деньги.

– Я… я… деда, – посмотрела я на него, – я не могу… деда… я же работала… с утра до ночи… Петька… я же пахала… и нам столько всего надо… у нас же ничего нет…

Шептала я громко, хватаясь за ручку двери. Но все снова промолчала, и я вышла в сени, оставив дверь распахнутой настежь. Больше всего я ждала, что кто-то остановит меня. Дед. Или Петька. Скажут, мол, ерунда, они справятся. Я же смогла, и они смогут. Но все молчали.

Снег скрипнул под валенками, ступни мгновенно ощутили холод. Я так еще и не добралась до шерсти, и тонкая подошва почти не спасала от мороза.

– Деда?! – отчаянно крикнула я. А он вдруг улыбнулся мне, подбадривая и давая силы. Одобряя то, что я хотела сделать. Вернее, нет… не хотела, а должна была сделать. Кому должна? Не знаю. Наверное, себе.

– Мам, – Петька сорвался с места, – я с тобой!

Никогда еще дорога до соседей не была такой длинной. И такой короткой одновременно.

– Аништа, – крикнула я, войдя во двор, – Ванут! Эй, соседи, вы где?!

Это выглядело глупо, ведь все были здесь, во дворе. Бледный Ванут держался за столбик навеса над летней кухней, точно такой же, как у нас. Ромен и Рамис стояли рядом, опустив головы. Аништа рыдала на крыльце, прижимая к себе воющих пострелят. Ретта с ненавистью смотрела на сборщика налогов и выкрикивала что-то оскорбительное. Сборщик налогов, худой, неприятный мужичок, равнодушно чиркал в своем свитке. Стражники стояли. Готовые кинуться на его защиту, а помощник как раз выводил из теплого сарая, крутобокую, явно стельную нетель.

Они все обернулись ко мне. И посмотрели с неприязнью. Как будто бы знали, что я просто тяну время, пытаясь убедить себя, что это не мое дело, и я могу развернуться и уйти… но вместо этого я сделал несколько шагов вперед, приближаясь к крыльцу.

– Аништа, – выдавила я из себя улыбку, надеясь, что она не получилась похожей на оскал, – тебе долг принесла. Помнишь, когда корову покупала, у тебя три серебрянки заняла… Вот… – я рванула с груди мешочек с монетками, разрывая шнурок… Доставать я их не стала, боялась, что не смогу отдать. – Возьми… спасибо, что выручила.

Рука ходила ходуном, но я смогла дотянуться и вручить ей мешочек… Хотя, если бы Петька не сжимал мою ладонь, то у меня бы, наверное, не получилось.

Как только пальцы Аништы, смотрящей на меня со смесью ужаса и надежды, сомкнулись на краях мешочка, я одернула руку.

– Все, – прохрипела, – пойду я. Работы много.

И мы с Петькой сбежали с соседского двора, не оглядываясь. Думать, что деньги – ерунда, гораздо легче, чем расставаться с ними, не надеясь на возврат…

– Мам, – дернул меня за руку Петька, останавливаясь у наших ворот, – ты молодец. Ты все сделала правильно. Не жалей, – он улыбнулся светло и ясно, – а у нас еще много серебрянок будет. Я обещаю.

– Спасибо, сынок, – обняла я мальчишку, – если бы не вы с дедом, я бы не смогла. Это же наши последние деньги. И корова уже почти не доится, неоткуда будет еще взять…

– Если надо будет, – пожал плечами Петька, – я у господина Истала попрошу взаймы. Он же говорил, чтобы мы обращались. Но нам же пока не надо, да?

– Да, – улыбнулась я, – пока нам не надо.

– Эй! – от соседей выскочил второй сборщик налогов, тот самый, что вел скотину со двора, – ты Лола, внучка Лишека? – Я кивнула. – У тебя льгота заканчивается. В следующий раз мы в твой двор тоже заглянем, будь готова. Серебрянка с тебя на следующий год будет, ежели дед не встанет. А коль встанет, то две. Поняла?

– Поняла, – рассмеялась я. На душе почему-то стало так легко и хорошо. – Я буду готова. Спасибо, что предупредили.

– Да, не за что, – неожиданно улыбнулся мне в ответ сборщик, – что же мы безмирники что ли… Понимаем, чай, что корова для них, – кивнул он в сторону дома, – кормилица. И долга никакого не было. Ну, бывай, удачница, – хмыкнул он и добавил, – видел я, как ты корову покупала.

– А мы безмирники и есть, – вдруг заявил Петька. Он с вызовом смотрел на сборщика налогов снизу вверх. – И я, и моя мама.

Он держал меня за руку и готов был биться за меня с целым миром. Мой маленький, но уже такой настоящий мужчина. И это выглядело немного забавным и даже смешным. Но я только улыбнулась и ободряюще сжала ладошку сына.

– Безмирники? – А вот сборщик не был так щепетилен и раскатисто и громко расхохотался, показывая зубы, – ты, парень, ври, да не завирайся. Безмирникам в нашем мире не место, – он подмигнул Петьке, – да и не похож ты на чудовище..

– Ну и что! Мы все равно безмирники! – Выкрикнул упрямо мальчишка и потянул меня домой, – пойдем, мама!

А вечером, когда я уже почти заснула тихо приполз ко мне, прошмыгнул под одеяло и зашептал на ухо:

– Мам, а давай переедем в Безмирье, а? Там все такие же, как мы. И никто не будет смотреть на нас, как на чужих…

Я тихо рассмеялась и прижала к себе мальчишку. Я давно заметила, как только он стал называть меня мамой, его самостоятельность и взрослость, так поразившие меня в самом начале нашего знакомства, куда-то испарились. И теперь он ничем не отличался от Аништова постреленка. Такой же шумный, веселый и немного хулиганистый ребенок.

– Я не знаю, посмотрим, Петь. Пока еще есть время, чтобы подумать, – улыбнулась я. Такой вариант мы тоже обсуждали, но мне очень не хотелось ехать к неведомым чудовищам. Я никак не могла забыть рассказ деда о его встрече с безмирным монстром. И, вообще, я до сих пор считала себя скорее человеком, чем безмирником.

А Петька важно кивнул, успокоенно зевнул, закрыл глаза и прошептал, засыпая:

– Нам все равно когда-нибудь придется туда переехать. Лучше сразу, чем потом еще раз.

– Почему? – невольно вырвался у меня вопрос, но мой мальчик уже сладко спал.

Я провела ладонью по лбу сына, убирая пряди. Надо подстричь его, а то зарос совсем. Дед слегка похрапывал на соседней кровати.

Небо, как же хорошо, что они у меня есть! Благодаря им я поняла, что такое любить просто так… не ожидая ничего взамен. И сейчас я вдруг догадалась, о чем говорил дед. Когда я разносила по местной безкоровьей бедноте молоко, я отдавал его не просто так, а за овощи. Когда я помогала людям, я ждала такой же помощи взамен. А эти три серебрянки… вряд ли Аништа сможет отдать их когда-нибудь… Ну, и Небо с ними! Не в деньгах счастье.

Рано утром я проснулась на краю кровати, Петька спал раскинув руки и ноги звездочкой, а мне жаль было его тревожить. За окном было еще совсем темно. Оставался целый месяц до зимнего солнцеворота, и день с каждым разом съеживался, становясь все короче и короче.

Затопила печь, за ночь избу выстудило, и меня слегка потряхивало от холода. Дровишки я всегда приносила с вечера, чтобы они оттаяли от снега и подсохли. Когда огонь разгорелся, загудев в трубе, наощупь оделась и пошла кормить-поить скотину.

Морозец тут же вцепился коготками в щеки, заставляя проснуться. Ух, как щипет! Никакого кофе не надо. Хочешь, не хочешь, а будешь бодрячком.

Вся хозяйственная рутина давно стала привычной, и я бездумно раздавала сено животным, поила коз, овец и корову, сыпала зерно курам и трем оставшимся в живых уткам, которые на зиму переселились в теплый птичник. И теперь селезень никак не мог поладить с петухом, пытаясь отвоевать лишних, по его мнению, жен у петуха.

Я уже закончила и спаивала корове второе ведро теплой, подсоленной воды, когда дверь сарая тихонько скрипнула и слегка приоткрылась, впуская свежий морозный воздух во влажное тепло коровника.

– Теть Лол, – в щель ужом скользнул старший Аништов постреленок и замялся на пороге, – теть Лол… Мамка велела сказать тебе спасибо, – он вытер нос рукавом ветхого тулупа, блестевшего от частого использования, – и сказала, что летом отдать постараются. Или отработают. Только ты никому не говори, что я приходил… и сама не приходи к нам больше, пока Ретка замуж не выйдет. – Он выдохнул, выполнив материно поручение, переступил ногами, пошмыгал носом и продолжил уже явно от себя, – теть Лол, Ретка дура. Девчонки все дуры, но Рамес говорит, что таких дур, как наша Ретка, по всему свету не найти. Но ты это тоже никому не говори, а то мамка ругается, что нельзя сестру дурой называть. У нее же магия… у Рамеса все лицо в прыщах, как у жабы, и девчонки над ним смеются. А я не хочу быть жабой, и чтоб девчонки надо мной смеялись, как…

Замолчал он, на полуслове оборвав свою тираду и смотрел на меня, ожидая ответа.

А я уткнулась в теплый коровий бок, пахнущий почему-то молоком, а не навозом и хохотала. До слез, до истерики…

– Теть Лол, – мальчишка подошел ко мне и потянул за рукав, – ты плачешь? Не плачь. Я Ретке ночью таракана на косу посажу, – решительно заявил он, – пусть знает…

Я присела и обняла мальчишку. Какой же он тоненький…

– Тебя как зовут-то, защитник?

– Мирол, – застенчиво стрельнул он глазками. Как-то еще с лета повелось, что трое младших Аништовых детей с моей легкой руки стали зваться пострелятами, и я до сих пор не знала их имен.

– Обещаю, Мирол, – кивнула я, – Я никому не скажу, что ты приходил ко мне, но и ты сестре тараканов в волосы не сажай. Не надо…

– Ну, да, – вздохнул он, – она и догадаться может. И будут у меня прыщи, как у Рамеса…

– А для Рамеса я зелье волшебное приготовлю, чтоб прыщи убрать. Пусть забежит вечерком, когда на посиделки пойдет.

– Безмирное?! – выдохнул Мирол, уставившись на меня круглыми от ужаса и предвкушения газами.

– Тс-с-с, – прижала я палец губам, – никому не говори, – прошептала с той же интонацией, что и мальчишка свою речь минуту назад.

А когда мальчишка помчался делиться новостью с братом, снова рассмеялась. Ромашка, мята и череда – отличное средство от подростковых прыщей. А пучки этих трав висели на моем чердаке с лета.