Глава 6

Северная тундра сжималась вокруг стойбища, словно ледяной кулак. На десятки, а может, и сотни километров вокруг не было вообще ничего. Только ветер, свистящий меж снежных холмов, да легкий, сухой снег, похожий скорее на пепел, чем на лед.

В центре этой ледяной пустыни стоит несколько чумов – шатров, собранных из длинных жердей, связанных на вершине и покрытых оленьими шкурами. Они стоят, образуя круг. Внутри каждого из чумов - тоже круг. Здесь вообще нет углов: все, что имеет углы, “режет путь духа”... В шатрах горят очаги – источники жизни и памяти – дым от огня уходит через специальное отверстие вверху и через него же духи смотрят на мир людей… Здесь пахнет дымом, сушеной рыбой и мхом. На деревянных подставках лежат меховые мешки с ягодами и ягелем, а в центре, рядом с каждым очагом, стоит тройная палка – символ дома, который хранит тепло даже тогда, когда семья находится в пути. Впрочем, сейчас каждая семья сама хранит тепло своего очага – община уже давно никуда не идет. Стоят здесь не один месяц и все чего-то ждут. Чего именно? Об этом знают только духи и тот, кто умеет их слушать…

Время раннее. То самое, когда братья Беавги и Мунни – солнце и луна – меняются местами и над снежной пустыней только-только начинает загораться новый день… Кайе всегда просыпается в это время – тихо выбирается из-под оленьей шкуры, стараясь не потревожить спящих. Сейчас в ее чуме дремали дети, двое стариков и девушка-знахарка, которая вчера поздно вернулась с пастбища. Дыхание спящих смешивалось с потрескиванием углей, а где-то за пределами шатра, в снежном холоде, завывал толи ветер, толи волк. Пока никто не проснулся нужно накормить огонь – девушка склоняется над костром и бросает в него веточку можжевельника – пламя вспыхивает ярче, будто узнает ее… Отлично! Теперь духи не останутся голодными, а значит будут добрыми и к оленям, и к людям…

Когда пламя разгорелось сильнее и в чуме стало теплее, Кайе опустилась перед очагом на колени и достала из-под шкуры моток тонкой нити, переплетенной из жил оленя и разноцветной шерсти. На ней уже было много-много узелков. Она долго смотрела на них, а потом добавила новый.

– Восемьсот девяносто третий, – шепнула она, затягивая петлю.

Каждый узел – это день. День, прошедший с тех пор, как она оставила свою дочь с отцом. День с тех пор, как ее сердце стало жить в двух местах одновременно: здесь – в тундре – со своим племенем, и там – далеко – с новой семьей, где ее дочь взрослеет среди людей Империи. Кайе знала, что нельзя считать дни. Старшие говорили: «считаешь – зовешь тоску, а тоска зовет тьму». Но она все равно считала. Так было легче помнить.

Снаружи, за чумом, носился ветер, прижимая снег к земле. Кайе спрятала ленту памяти и натянула меховую куртку, намереваясь выйти наружу. Ее одежда, сшитая из оленьего меха, была украшена тысячей красных, синих, желтых и черных бисерин. Это огонь, небо, солнце и тьма… Бусины складывались в длинные линии, переплетались, сворачиваясь в странные узоры, рисуя круги, звезды и людей… Этот узор назывался дуоджи и каждая строчка в нем несла в себе какую-то информацию: знающие саамы бросив всего один взгляд на куртку, варежки или сумку с дуоджи могли сразу рассказать о владельце этой вещи практически все: кто он, откуда, какой род за ним стоит и что он делает в общине… Историю Кайе помимо куртки рассказывала еще и большая серебряная брошка, которую девушка с гордостью носила на груди: круг, вплетенный в узор звезды – это отличительный знак тех, кто как-то связан с силой: шаманов, певцов йоика, тех, кто слышит, как тьма говорит… Кайе поправила меховой капюшон, откинула полог шкуры, закрывающей вход в чум, и вышла в зиму. Мир был безмолвным, только на горизонте мерцала тоненькая полоска света – дыхание нового дня. Она вытянула руку, поймала на ладонь падающую снежинку и позволила ей растаять, превратившись в холодную каплю. Прислушалась. Слух у нее был тонкий, особенный, позволяющий слышать не только звуки этого мира, но и дыхание того – другого, находящегося за гранью. Иногда ей казалось, что и там кто-то слушает в ответ.

В груди что-то сжалось и кольнуло… Показалось? Или и правда что-то приближается? Не смотря на свой тонкий слух, Кайе пока не могла однозначно ответить на этот вопрос, а потому позволила времени течь своим чередом…

День ничем не отличался от тысячи других дней до него: сначала где-то вдалеке звякнули колокольцы упряжки – это мужчины повели оленей к пастбищу, где земля была чуть теплее и мох пробивался через наст. Потом женщины, закончив домашние дела, поснимали с коптящихся чуманов шкуры и принялись за выделку: они рубили и варили, шли и чесали, вытягивали из оленьих рогов иглы для вышивки, украшали бисером новые крутки, сумки, шапки… Дети уже повыскакивали из шатров наружу и сейчас развлекались тем, что катали маленькие нарты с мохнатыми собаками. Снежная пустыня наполнилась звуками: голосами, песней, детским смехом – снежная пустыня ожила. Солнце – слабое, холодное пятно на небесах – лениво катилось по небу к закату: дни сейчас здесь были совсем короткими, важно было успеть сделать все, что должно до того, как на стойбище опустится ночь и тьма… Хотя, тьма не несла с собой ничего особенного: саамы чтили небо и свет, но также чтили ночь. И в ответ на их почтение тьма отвечала тем же… Духам и демонам здесь несли дары, раскладывая их на сиейди – специальные жертвенные места, которые использовали еще деды дедов нынешних членов общины. Кайе знала одно из таких мест недалеко, но сегодня она не пойдет туда. Сегодня она будет слушать…

К вечеру даже ветер в тундре стих, будто тоже решил послушать. Воздух стал прозрачным, холодным, словно натянулся между небом и землей. Снег тихо поскрипывал под ногами, когда люди один за другим подходили ближе к центру стойбища. Никто не звал их – просто они знали, что пришло время. Люди знали – сегодня тьма будет говорить.

В центре стойбища уже горел большой костер. Пламя отражалось в льдинках, в глазах оленей, в полированных пуговицах на одежде. Вокруг костра собирались женщины, мужчины, старики и дети. Шум постепенно стихал, оставались только дыхание и треск дров. Все происходило так, как происходило сотни зим подряд: люди, да что там люди – сама тундра – знала и помнила, что должно быть дальше.

Пока члены общины собирались у костра кто-то начинал тихо петь йоик. Йоик – это не просто песня, а способ быть с кем-то или чем-то, им можно “спеть” человека, оленя, утренний снег, даже тьму. Саамы говорят: «кто умеет йоик, тот никогда не будет один». Стоит кому-то начать, как десятки голосов подхватывают ее, а ветер несет йоик по тундре. Каждый поет о своем: кто-то о дороге, кто-то о небе, кто-то о семье... Йоик не требует слов, он живет между певцами и снегом, как дыхание.

Кайе села чуть в стороне, но так, чтобы видеть костер и старейшину. Сегодня вести ритуал будет старая Аавви – сухая, как корень, с седыми косами, перевитыми полосками меха. Ее голос был низким и ровным, словно шел из-под земли. Она говорила и слова ее шли не к людям, не к небу, а прямо к снегу и тьме вокруг, которая обволакивала мир невидимой сетью. Слова, что она произносила были знакомы всем: легенда, которую каждый здесь знал наизусть, но именно для того, чтобы никто и никогда не смог бы забыть с чего все началось, каждый ритуал, каждое собрание общины начиналось с нее же:

– В начале был не свет и не тьма, а Белый Зверь и Черный Зверь, – произнесла Аавви и даже дети притихли, слушая, – Они бежали по снегу и выдохом своим сотворили мир. Белый дал тепло, черный – дал нам память. И пока оба они бегут, мир живет.

Люди кивали, повторяя последние слова шепотом, будто возвращая их земле. Огонь потрескивал в такт, дыхание становилось единым.

– Тьма нам не враг. Тьма здесь не зло, – продолжала Аавви. – Это дыхание земли. Хранитель костей и снов. Она помнит тех, кто был до нас, и знает тех, кто придет после нас…

Никто не произносил молитв. Здесь не молились – здесь слушали. Тьму нельзя просить, нельзя заставить, с ней можно лишь говорить и слушать, что она скажет в ответ. Саамы не подчиняли демонов, но договаривались с ними, как с людьми:

– Если дать им пищу, огонь и песню, они уйдут сытые. Если их бояться – они останутся, пока не возьмут свое…

Кайе сидела, внимательно слушая. Ее дыхание стало ровным, почти сливаясь с дыханием других. Она вспомнила, как в детстве учителя рассказывали ей, как нужно слышать снег и шорохи ветра – это духи, которые ищут путь домой. Теперь она понимала, что слушать значит понимать: не страшиться, не спешить, а быть частью ритма, частью этого дыхания.

Пламя костра играло тенями на лицах собравшихся, и в каждом его отблеске было что-то особенное. На небе появилось северное сияние и его зеленые и фиолетовые полосы медленно танцевали. Кайе знала: это души шаманов, перешедших границу, которые танцуют, чтобы согреть тех, кто остался. И пока они танцуют, пока люди поют и дышат в унисон с тьмой и светом, мир вокруг остается живым.

Где-то за пределами круга вдруг хрустнул лед. Сначала тихо, потом чуть громче. Никто не испугался – наоборот, в песне на мгновение возникла новая нота, словно кто-то невидимый вступил в общий ритм. На дальнем склоне снег чуть осел и люди увидели тонкую темную трещину, подсвеченную изнутри чем-то красноватым и узкую, как след когтя. Расщелина. Но какая-то другая! Из нее не валил дым, не веяло злом, не лезли твари… Просто тьма пришла на разговор.

Песня закончилась и старейшина замолчала, а потом тихо произнесла:

– Кто слышит – тот пусть слушает.

Кайе наклонила голову. Из глубины, где сходились холод и молчание, донесся едва различимый шепот. Не слова, а скорее чувство. Как будто кто-то издалека сказал: «я здесь». Но кажется сегодня мгла не хотела говорить или слушать, она хотела смотреть глазами Кайе или дать ей взглянуть на мир своими глазам…

Сквозь треск огня и дыхание людей девушка услышала гул, похожий на поток воды – темная река, которая идет глубоко под землей, древняя и бесконечная. Недавно кто-то другой уже прикоснулся к ней недавно и река запомнила его. Кайе выдыхает, позволяя этой руке нести ее туда, куда хочет говорящая с ней сила, и чувствует себя птицей, взмывающей вверх над снежной пустыней: снег кружит в мгле, и на белой равнине разливается три силуэта. Один несет свет, другой – тьму, третий – ложь. В них есть что-то знакомое, будто шлейф чего-то родного и такого теплого тянется за ними и Кайе ловит себя на мысли, что она хочет, чтобы чужаки пришли на стоянку. Она знает: это не враги, но их приход многое изменит. Ветер шепчет их имена, но девушка не может разобрать, зато слышит как голос – тот же голос издалека – произносит «Не говори. Пусть чужаки придут. Не говори»

Она открыла глаза – трещина на склоне уже исчезла. Снег снова был целым и ровным. Люди медленно приходили в себя, кто-то шептал благодарности, кто-то клал в огонь шарики из ягеля, сухие ягоды или монетки. Те, кто услышал, потянулись к Аавви, делясь тем, что сказала тьма, та кивала, успокаивала, наставляла… Все было как тысячи раз до этого, но Кайе сидела на своем месте как отмороженная – она не пошла к старейшине. Не сказала…

Аавви не удивилась – даже самые лучшие слушатели не могут ничего услышать, если тьма не хочет говорить с ними. Что ж, значит сегодня той стороне не было что сказать Кайе. Старейшина поднялась со своего места и бросила в пламя горсть сухого мха:

– Мы услышали. Мы живы.

Вечер продолжался тихо. Дети засыпали у костра, старики шептали истории, женщины поправляли огонь. Еще один день растворялся в дыхании земли, а мерцание огня напоминало о том, что здесь, в северной тундре, жизнь и тьма всегда идут рядом, не в борьбе, а в бесконечном диалоге.

Когда люди разошлись, Кайе осталась сидеть одна. Огонь дышал ровно, как живое существо, выдыхая искры в небо, и каждая искра казалась ей словом, которое девушка силилась прочитать. Тьма лежала вокруг мягко и спокойно. Не страшная, но какая-то очень усталая. Старая, как и сама земля.

Кайе не знала, сколько сидела так: час, два, а может и всю ночь. Снег тихо ложился на ее плечи, но ей не было холодно. В голове шепот, едва различимый, как будто кто-то говорит с ней из-подо льда, но она не может разобрать слов. Наконец тьма сжалилась и показала картинку. Не сон, не явь, но прямо в сознании перед глазами вспыхнуло что-то теплое, светлое.

Сначала она увидела дом. Хорошо знакомый ей деревянный дом с маленьким каменным очагом, в котором сама Кайе еще несколько лет назад столько раз кормила огонь, наблюдая за тем, как пламя отбрасывает на стены желтые и рыжие отсветы. Потом – мужчину, сидящего у огня. Он держал на коленях девочку, заплетал ей косу и тихо что-то рассказывал. Девочка смеялась, а в смехе ее Кайе услышала свое сердце. Она узнала этот смех, хотя никогда его не слышала. Она знала, как звучит дыхание ее дочери. И хоть лицо малышки стало старше, глаза остались теми же – теплыми и светящимися, как солнце над снегом.

Слезы сами выступили на глазах. Кайе не шевелилась, боясь спугнуть видение. А потом между ней и дочерью проскользнула тень – не холодная, не злая, просто тень. И в этой тени что-то мелькнуло, что-то передалось, будто чьи-то руки осторожно протянули ей воспоминание: на, Кайе, возьми, это дар тебе от великой мглы. Тьма слишком великодушна, чтобы разделять мать и дитя, когда те хотят быть вместе…

Холодный северный ветер коснулся ее лица, возвращая в реальность и прошептал ей слова без языка, а она поняла их без перевода:«Твоя дочь жива. И она шлет тебе весточку».

Мир дрогнул. Видение растаяло, как иней на солнце. Кайе очнулась: костер догорал, угли тлели алыми точками, ночь стояла неподвижная и тихая. Где-то далеко трещал лед. Девушка встала, стряхнула снег с плеч, медленно пошла к своему чуму. Когда же она откинула полог и скрылась внутри, тьма под снегом шевельнулась – медленно, лениво, как зверь в спячке, она повернулась куда-то на юго-запад, туда, где далеко-далеко за горами стоял город, полный огня и людей…