Глава 34. Воспоминания

Тень старого дуба лежала на них густым, прохладным покрывалом. Тишина была настолько полной и хрустальной, что казалось, любое слово может её разбить. Ивелли лежала с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к его ладони, и это простое прикосновение было громче всех ссор и обид за последние дни. Оно было мостом, перекинутым через пропасть лет.

Адам первым нарушил заклинание. Он медленно, почти нехотя, убрал руку.

— Нам пора, — тихо сказал он, и его голос прозвучал непривычно хрипло. — Пока нас не приняли за местных дикарей и не вызвали отряд по защите природы.

Он поднялся и, прежде чем она успела сообразить, как встать самой, протянул ей руку. Но это не был тот бытовой, отстранённый жест, что был у пруда. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья крепко, почти настойчиво, словно он боялся, что она снова ускользнёт.

Он потянул её вверх, и когда она уже почти встала, его рука скользнула с запястья на локоть, чтобы помочь ей сохранить равновесие. Его пальцы обнажили полоску кожи на её предплечье, всё ещё холодной от воды. И он не убрал руку сразу. Его большой палец на мгновение, едва заметно, провёл по её коже, смахивая прилипшую травинку. Прикосновение было стремительным, но намеренным, и от него по всему её телу пробежали мурашки. Это было не случайно.

Адам встретился с её взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное и стремительное, прежде чем он опустил руку и сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Всё в порядке? — спросил мужчина, и в его тоне снова появились знакомые нотки лёгкой насмешки, но теперь они звучали как защита от той уязвимости, что витала в воздухе. — Или ноги затекли от восхищения моим обществом?

— От твоего умения валяться в грязи, скорее, — парировала она, отряхивая джинсы, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Они молча собрали свои немногочисленные вещи и потушили костёр. Дорога обратно к машине была недолгой, но каждый шаг отдавался в Ивелли громким эхом. Она чувствовала на спине его взгляд, чувствовала тепло там, где касалась его рука.

«Бэтмобиль» терпеливый и верный спутник, молчаливо ждал их. И когда Адам открыл ей дверь, Ивелли поймала себя на мысли, что салон пахнет уже не бензином и старьём, а чем-то своим — их мокрыми вещами, сладковатым ароматом яблока, которое она доедала утром, и едва уловимым шлейфом его одеколона, смешавшимся с запахом кожи сидений.

Она забралась на своё место и, к своему удивлению, не стала выпрямлять спину в идеально собранную позу. Она сняла мокрые балетки, поджала под себя ноги, обняла колени и прислонилась головой к прохладному стеклу. Это было её место. Место, которое за дни путешествия приняло форму её усталости, её гнева, а теперь — её странного, зыбкого спокойствия.

Адам завёл двигатель, и привычный рёв мотора показался ей почти уютным. Он выехал на шоссе, и несколько минут они ехали в тишине, но на этот раз она не была неловкой. Она была наполненной. Наполненной шелестом шин, гулом мотора и тысячью невысказанных слов, которые висели в воздухе.

Первым заговорил Адам.

— Знаешь, о чём я только что подумал? — спросил он, глядя на дорогу.

— О том, что страусиное яйцо, наверное, уже начало протухать? — предположила она, закрывая глаза.

— Хуже. Я подумал о том старом споре. Помнишь? В Париже. Ты доказывала, что та поездка была провалом, потому что мы всё время ссорились из-за карт. А я говорил, что это был лучший отпуск, потому что мы нашли тот самый сырный погребок, в который больше никогда не смогли бы попасть, если бы не заблудились.

Ивелли улыбнулась, глядя в окно на мелькающие поля.

— Мы тогда три часа плутали по Монмартру, а ты всё твердил, что чувствуешь дорогу «костями художника».

— И в итоге привёл нас к лучшему виду на город! — парировал он. — И к тому винограду, который ты потом пыталась посадить на балконе.

— Он бы вырос, если бы ты его не поливал разбавленным вином!

— Он требовал аутентичного ухода! Это же французский виноград!

Они рассмеялись. И этот смех был другим. Лёгким, без намёка на старые обиды. Это был смех двух людей, которые вспоминали общее прошлое не как поле битвы, а как сокровище.

— А помнишь, — начала она, чувствуя, как внутри что-то теплеет, — того уличного музыканта с аккордеоном, который играл только одну песню? И мы простояли там, пока он не сыграл её пять раз подряд, потому что ты хотел записать мелодию?

— Да! — лицо Адама озарила улыбка. — А потом я пытался её воспроизвести на том старом разбитом пианино в нашей студии. Соседи стучали по батареям.

— Они не стучали, они объявили нам войну, — поправила она его. — А ты написал на эту мелодию те дурацкие стихи про блинчики.

— Это была ода блинчикам! И они были гениальны! Ты сама смеялась до слёз.

— Я смеялась над твоей рифмой «блинчик-одиночка».

Диалог лился легко и непринуждённо, как будто эти два года молчания и боли не существовало. Они вспоминали смешные моменты, абсурдные ситуации, маленькие победы. Они не говорили о разрыве и предательстве. Они говорили о том хорошем, что было. И в этом был свой, особый вид исцеления.

— Ладно, — сказал Адам, когда их смех наконец утих. — Решено. Сегодня мы находим не просто мотель. Мы находим отель. Такой, чтобы в нём было горячая вода, которая не кончается через пять минут, и чтобы на ковре не было следов неизвестных происшествий.

— Ты уверен, что мы потянем такие амбиции? — пошутила она, и в этот раз в её голосе не было ни капли яда, только лёгкая, почти ласковая насмешка.

— Для такой попутчицы, которая чуть не стала обедом для собак и героиней уголовной хроники из-за страусиного яйца? — он посмотрел на неё, и в его глазах играли искорки. — Потянем. Придётся, конечно, продать почку. Но, думаю, оно того стоит.

Он увеличил скорость, и «Бэтмобиль», словно почувствовав изменение курса, увереннее заурчал, унося их прочь от пыльных обочин и дешёвых мотелей — к обещанию горячей воды, чистых простыней и той хрупкой, новой реальности, что начала рождаться между ними в уютном, ставшем почти домашним, салоне их старого Ford.