Глава 1 (месяцем ранее)

Граф Туманский закашлялся так резко, что я едва успела подхватить его за плечи. Его исхудавшее тело сильно наклонилось вперед, и мне пришлось опуститься возле кровати на колени, чтобы оказаться на одном уровне с ним и промокнуть его губы салфеткой.

— Ваше сиятельство… — выдохнула я.

А мое сердце уже забилось чаще и громче. Потому что меня пронзила внезапная догадка — слишком страшная для того, чтобы оказаться правдой.

Нет, этого не может быть!

Но я уже слишком явственно чувствовала этот запах. Запах чеснока.

При других обстоятельствах он не показался бы мне подозрительным. Многие любят чеснок и добавляют его во всевозможные блюда. Но это был совсем другой случай.

Георгий Николаевич Туманский был болен уже не меньше недели, и его лечащий врач, заподозрив болезнь желудка, прописал ему строжайшую диету. И никому из прислуги не пришло бы в голову добавить эту пряность в предназначенную для хозяина еду. И уж тем более этого не мог сделать сам граф, ибо он сегодня не поднимался с постели.

И ведь все прочие признаки тоже были налицо — слабость, тошнота, выпадение волос.

А то, что на них не обратил внимание доктор Захаров, было совсем не удивительно. Открытие селена тут случилось лишь недавно, и еще мало кто знал, что в больших дозах он ядовит.

Неужели это была не болезнь, а отравление?

От этой мысли мне стало трудно дышать.

— Воды! — прохрипел граф, цепляясь за край одеяла.

— Сейчас, ваше сиятельство!

Я схватила стакан с прикроватного столика и замерла. Теперь уже всё казалось мне подозрительным. Я уставилась на прозрачную жидкость так, словно видела ее впервые. А если яд был в ней?

Я поднесла стакан к губам, принюхалась, сделала несколько глотков. Нет, обычная вода.

Но, напоив больного, я вернулась к своим размышлениям. Я уже не могла делать вид, что ничего не случилось. Если я промолчу, то невольно стану соучастницей убийства.

Я вызвала горничную и попросила ее немедленно сходить за доктором Захаровым. Она испуганно охнула и тут же бросилась выполнять поручение. Кажется, слуги любили хозяина и искренне за него переживали.

Но если мои подозрения правильны, то, значит, есть и тот, кто его ненавидит. Или пытается что-то выиграть от его смерти. И вполне возможно, что в этом замешан и кто-то из слуг, так что доверять я не могла никому.

Его сиятельство, наконец, заснул, но его дыхание было неровным, и лежавшие на одеяле бледные руки нервно дрожали. Я была его сиделкой три дня, и всё это время его самочувствие лишь ухудшалось. Но мне и в голову не приходило, что кто-то мог его намеренно травить.

Василий Петрович Захаров прибыл через час. И в комнату он вошел не один.

Сначала я увидела в дверях Валерию Сергеевну Порошину, доводившуюся князю Туманскому племянницей. Девушка бросила на меня взволнованный взгляд и воскликнула:

— С дядюшкой что-то случилось? Почему вы вызвали врача, но не позвали нас? Если ему стало хуже, мы имеем право это знать!

Она находилась в том возрасте, в котором жестокое светское общество уже могло записать ее в старые девы. За то время, что я находилась в этом доме, я успела заметить, что мадемуазель Порошина была резка и не слишком приятна в общении. Но, возможно, она была таковой лишь тогда, когда дело касалось слуг, к каковым она наверняка относила и меня саму.

— Мадемуазель Ларина, извольте ответить на вопрос Валерии Сергеевны! — потребовала от меня ответа и другая женщина — Татьяна Николаевна, младшая сестра графа.

А вот она была старой девой с уже большим стажем. Так и не выйдя замуж, она полностью посвятила себя заботе о брате. И теперь, когда он не мог управлять своим домом и слугами, она взяла эту обязанность на себя.

Я растерянно посмотрела на доктора, а он подбодрил меня взглядом. Он относился ко мне с большой симпатией, и именно ему я была обязана тем, что оказалась в этом доме и получила работу, за которую хорошо платили. А деньги мне сейчас были особенно нужны.

Но я не знала, могу ли я сказать о своих подозрениях вслух.

— Я предпочла бы поговорить с вами наедине, Василий Петрович!

— Какие тут могут быть секреты, мадемуазель? — возмутилась Татьяна Николаевна. — Мы тоже имеем право это знать!

— Ну же, смелее, Анна Михайловна! — сказал Захаров.

Я набралась храбрости и выпалила:

— Мне кажется, доктор, что это не болезнь желудка, а отравление!

После моих слов в комнате установилась такая тишина, что стало слышно движение стрелки на больших напольных часах, что стояли в углу.

— Отравление? — услышала я вдруг незнакомый мужской голос. — Что за чушь вы несете?

А спустя секунду я увидела и его обладателя. Это был высокий широкоплечий мужчина лет тридцати, одетый с тем безукоризненным вкусом, который сразу выдавал в нём аристократа. Его лицо было поразительно красиво. Всё портила лишь некоторая надменность, которую он и не пытался скрыть.

— Простите, ваше сиятельство! — бросился мне на выручку доктор Захаров. — Мадемуазель Ларина еще недостаточно опытна в этих делах.

Его сиятельство? Значит, это тот самый князь Муромцев, племянник графа Туманского, приезда которого ждали все обитатели этого дома.

— Недостаточно опытна? — брови князя взмыли вверх. — Но не вы ли, доктор, уверяли меня, что найдете для дяди лучшую сиделку?

— Простите меня, ваше сиятельство, но мадемуазель Ларина подает большие надежды. Она лучшая слушательница курсов сестер милосердия, на которых я преподаю. И я подумал, что…

Но князю, кажется, не было никакого дела до того, что подумал доктор Захаров.

— Итак, мадемуазель, вы имеете наглость полагать, что графа Туманского отравили? — он смотрел на меня с холодным презрением. — И чем же именно? Мышьяком? Сурьмой?

— Селеном, ваше сиятельство!

Доктор недоуменно нахмурился. А вот всем остальным в этой комнате название этого вещества, кажется, ни о чём не говорило.

— Вы пытаетесь убедить нас, мадемуазель, что женщина может что-то смыслить в медицине? — усмехнулся князь. — А между тем нам прекрасно известно, что эта область знаний слишком сложна для женского ума. Неужели вы могли заметить что-то, чего не заметил сам доктор? Или точнее было бы сказать «нафантазировали»?

Мои щеки запылали. Слышать это снова, уже здесь, было унизительно.

— И кого же именно вы намерены обвинить в отравлении, мадемуазель? Татьяну Николаевну? Мадемуазель Порошину? Или, может быть, меня? — голос его звенел от гнева.

Я обратила внимание на то, что после того, как заговорил он, все остальные предпочитали молчать, сразу позволив ему взять всё в свои руки.

— Я могу всё объяснить!

— Это ни к чему! — резко оборвал меня он и повернулся к доктору. — Василий Петрович, я полагаю, что девице со столь буйной фантазией не место на курсах сестер милосердия. Столь важным делом должны заниматься женщины с холодным рассудком, умеющие выполнять то, что им велят. Надеюсь, мы с вами поняли друг друга, господин Захаров?

— Но вы не можете мне запретить посещать курсы, ваша светлость! — воскликнула я.

Эти курсы были единственной возможностью хоть как-то найти себя в медицине. Здесь еще не было женщин-врачей. И я надеялась, что после их окончания смогу применять на практике те знания, что я принесла сюда из другого века.

— Отчего же не могу? — возразил он. — Я один из тех, кто является попечителем этих курсов, и полагаю, я имею право решать, кто именно обучается на них за счет моих средств.