Глава 57

Я увидела, как просветлело лицо Веры.

— Это ведь значит, что Анна Михайловна не сделала ничего дурного, правда?

Татьяна Николаевна недовольно хмыкнула.

— Ты не должен был так поступать, Андрей! Мы с тобой не врачи, и в этом вопросе нам следовало бы положиться на Василия Петровича — ему лучше знать, как надлежит поступать в такой ситуации.

— Но дело уже сделано, тетушка, — возразил он, — и теперь нет никакого смысла рассуждать, правильно ли я поступил.

Я покосилась в сторону Захарова. Он-то точно знал, что никакого дозволения на операцию князь мне не давал. Вот только скажет ли он это вслух или предпочтет промолчать? Он предпочел промолчать.

— Значит, вопрос решился? — уточнил пристав. — И никаких оснований для обвинения мадемуазель Лариной нет?

Мне показалось, что он был чрезвычайно доволен этим обстоятельством.

Туманская не нашла, что ему возразить, и, недовольно поджав губы, развернулась и пошла прочь.

— Могу ли я увидеть дядюшку? — спросила Валерия.

— Никак нет, — ответила я.

— Я спрашиваю не у вас, мадемуазель, а у доктора!

Но на сей раз Захаров меня поддержал.

— Будет лучше Георгия Николаевича пока не тревожить.

Порошина хмыкнула и тоже удалилась.

— Мадемуазель Ларина, ваше сиятельство, господин доктор, — обратился к нам Ермолов, — мне надобно задать вам несколько вопросов.

— Какие могут быть вопросы, ваше благородие? — резковато спросил Василий Петрович. — Вы же сами сказали, что всё разрешилось.

— Разрешился вопрос относительно операции, сделанной мадемуазель Лариной, — возразил пристав. — Но насколько я понял, граф Туманский этой ночью получил странную травму, которая едва не стоила ему жизни.

Я с облегчением вздохнула. Я не была уверена, что он выявит эту причинно-следственную связь. Вряд ли Туманская в своем рассказе акцентировала внимание на упавших часах.

— Стоит ли об этом сейчас? — спросил Захаров. — Сейчас куда важнее позаботиться о самом Георгии Николаевиче.

— Я не намерен вмешиваться в вашу работу, доктор, — холодно сказал Ермолов. — Но и вам не советовал бы вмешиваться в мою. У нас и прежде были подозрения, что на жизнь графа покушались. Теперь же мы получили этому дополнительное подтверждение, и я не могу оставить без внимания этот факт.

— Вы совершенно правы, ваше благородие! — кивнул Муромцев. — Но я надеюсь, вы соблаговолите немного нас подождать. Вас проводят в гостиную и принесут чаю.

Пристав не стал спорить и направился вслед за горничной в гостиную. Мы же вошли в мою комнату.

Это было немного неловко, и ни одна приличная барышня этого времени не позволила бы мужчинам переступить порог своей спальни. Но сейчас я не намерена была думать о подобных пустяках. Напрямую в комнату графа я их провести не могла.

— Сначала вымойте руки, — потребовала я.

Захаров закатил глаза, давая мне понять, что он думал о подобной предосторожности, но всё же опустил руки в таз с водой, а потом тщательно вытер их полотенцем. Те же манипуляции проделал и князь.

Я решила позволить Муромцеву увидеть дядюшку — он всё равно бы не отступил, а спорить еще и с ним я не хотела. Я только попросила его не подходить слишком близко ко кровати.

В спальню его сиятельства я заходила со страхом. Боялась не услышать его дыхания.

Но нет, дыхание графа было глубоким и ровным, совсем не похожим на прежнее судорожное хрипение. А на его щеках проступил слабый, едва заметный румянец. И даже лоб стал сухим.

Тут я заметила, с каким ужасом Муромцев смотрел на нижнюю часть живота дяди. Вернее, на серебряную катетерную трубку, которая оттуда торчала и из которой в специально поставленный для этого сосуд капля за каплей падала сукровица.

Туда же смотрел и Захаров.

— Это противоестественно, сударыня, — выдохнул он. — Серебро остудит внутренности, вызовет спазм жизненных соков. Кровь должна сворачиваться внутри раны, чтобы запечатать уязвление. Вы же даете ей вытекать наружу.

Я устало потерла виски. Мне стоило большого труда не сорваться на лекцию по патофизиологии.

Я наклонилась и осторожно коснулась пальцами живота графа. К моему облегчению брюшная стенка больше не напоминала камень. Мышцы расслабились, живот был мягким. Это означало, что перитонита нет. Серебряный дренаж сработал как надо.

В этот момент веки Туманского дрогнули. Он медленно открыл глаза, мутным взором обвел потолок с лепниной. Потом увидел меня.

— Пить… — слабо прошелестел он. — Анна Михайловна, почему так тихо?

Я растроганно улыбнулась и взяла его за руку. На запястье ровно стучал пульс.

Потом я взяла со стола стакан, зачерпнула ложечкой немного воды, поднесла к пересохшим губам его сиятельства. Он попросил еще, но я мягко отказала. Больше ему пока было нельзя.

Он снова закрыл глаза.

Захаров так и не решился подойти ко кровати, хотя приближаться к ней я запретила не ему, а Муромцеву. Наверно, он сам решил держаться от пациента подальше на тот случай, если состояние графа ухудшится. Он не хотел брать на себя ни малейшей ответственности.

— Если не возражаете, Андрей Александрович, я пойду побеседую с господином приставом, — пробормотал он. — Его благородие хотел задать какие-то вопросы, а мне уже нужно бы идти к другому пациенту.

Муромцев кивнул, и Василий Петрович выскользнул из комнаты.

Граф уже снова спал, и я сочла возможным спросить:

— Господин Муромцев, почему вы решили за меня заступиться? Почему вы сказали приставу, что разрешили мне провести операцию?