Глава 8

А доктор несколько раз перевел взгляд с руки девушки на меня и обратно. И только потом сказал:

— Это просто поразительно, Анна Михайловна! Если бы я не видел этого сейчас сам, то ни за что не поверил бы в то, что такое возможно. Я полагал, что для приобретения такого умения нужны годы практики.

От его похвалы я почувствовала жар на щеках. А вот князь был вовсе не склонен к сантиментам.

— Вы хотите сказать, Василий Петрович, что мадемуазель Ларина всё сделала правильно?

— Несомненно, ваше сиятельство, — подтвердил доктор. — Я сам не смог бы зашить эту рану лучше.

Теперь они уже все смотрели на меня с удивлением. И я поняла, что должна объясниться.

— Женщин с детства учат заниматься рукоделием. И умение шить является столь же необходимым, что и умение грамотно писать или считать. Так что да, у меня были годы практики в этом ремесле, и я умею делать аккуратные стежки и завязывать узелки.

Такое объяснение было шито белыми нитками (особенно учитывая, что склонности к шитью я не имела), но мужчинам, кажется, оно показалось довольно убедительным, и они не подвергли его сомнению.

— Но ведь помимо умения шить, вам потребовалось проявить поразительное самообладание, — всё с тем же восхищением произнес доктор.

— О, да! — тут же поддержала его Вера Александровна. — Мадемуазель Ларина продемонстрировала удивительную выдержку. А вот я, к своему стыду, упала в обморок, как только увидела кровь.

— Ну, что же, доктор, благодарю вас за то, что вы развеяли мои сомнения, — прервал поток комплиментов Муромцев. — И я надеюсь, что вы не откажете мне в том, чтобы понаблюдать за раной моей сестры в течение ближайшей недели.

— Разумеется, ваше сиятельство! — чуть поклонился Захаров. — А теперь, если позволите, я хотел бы навестить другого своего пациента.

Мы перешли в комнату графа, и разговор сразу затих, ибо нам показалось, что Туманский спал. Василий Петрович осторожно приложил руку ему ко лбу, а потом раскрыл свой саквояж.

Когда я впервые увидела набор тех инструментов, что были в его распоряжении, я почти пришла в ужас. Было удивительно, что с помощью столь несовершенных приборов здешние доктора еще ухитрялись как-то лечить.

Все инструменты были многоразовыми и находились в бархатных футлярах, которые сами по себе были рассадником бактерий. И тщательно обрабатывать их перед применением еще мало кому приходило в голову.

Тут были деревянная лопатка для осмотра горла, несколько ланцетов и скальпелей, щипцы для извлечения пуль и осколков, склянки из темного стекла с какими-то препаратами, весы и ступка, с помощью которых можно было отмерить и смешать необходимые ингредиенты прямо на месте, иглы, шелковые нити и чистая ткань.

Прежде всего Василий Петрович достал стетоскоп. Это была полая трубка из кедра. Один ее конец он приложил к груди графа Туманского, а другой к своему уху.

В комнате установилась тишина, которая, однако, была нарушена приходом Валерии Сергеевны Порошиной.

— Что эта девица всё еще делает здесь? — воскликнула она, и голос ее показался мне особенно громким. — Мне казалось, месье Захаров, Андрей Александрович ясно дал вам понять, что желает, чтобы вы пригласили к дядюшке другую сиделку.

— Лера, не могла бы ты разговаривать чуть менее громко? — поморщилась Вера Александровна. — Ты разве не видишь, что дядюшка спит?

— Я попросил бы вас, дамы и господа, вовсе выйти из комнаты, — чуть смутившись, сказал Василий Петрович.

— После тех ужасных обвинений, которые она бросила нам в лицо, — не унималась мадемуазель Порошина, — я была уверена, что она сама понимает всю неуместность своего пребывания в этом доме. И я не намерена молчать и делать вид, что ничего не случилось. Нам было нанесено оскорбление, и я требую, чтобы мадемуазель Ларина была рассчитана немедленно!

Она посмотрела на меня с вызовом, но я выдержала ее взгляд. Чем более настойчиво она требовала моего изгнания, тем больше подозрений у меня вызывала.

— Дорогая Валерия, — граф вдруг открыл глаза и попытался приподнять с подушки голову, — в этом доме хозяин пока еще я, и я желаю, чтобы именно Анна Михайловна оставалась моей сиделкой. Надеюсь, никто не станет оспаривать мое желание?

Я затрепетала, испытывая одновременно и радость, и тревогу. Не окажется ли это волнение слишком опасным для Туманского?

— Конечно, дядюшка, если вам так будет угодно, — обиженно пробормотала мадемуазель Порошина. — Рада, что вам стало лучше.

Василий Петрович недвусмысленно взглядом указал на дверь, и князь Муромцев вышел из комнаты сам и вывел оттуда и Веру Александровну, и Валерию Сергеевну.

— Как вы себя чувствуете, Георгий Николаевич? — спросила я. — Я сейчас принесу вам завтрак.

Он уже не делал попыток сесть в кровати, и лицо его было столь же бледным, что и прежде.

— И вы проследите, чтобы он был приготовлен в вашем присутствии?

Я вздрогнула. Неужели он слышал всё то, что я говорила во время прошлого визита доктора Захарова?

— Ну-ну, Анна Михайловна, не стоит так смущаться! — на его тонких губах появилось некое подобие улыбки. — Я никогда не страдал манией преследования и к тому же прекрасно понимаю, что мне уже много лет, но мне не хотелось бы умереть из-за того, что кто-то из моих домочадцев дал мне яд. И это забота не только о себе самом, но и о душе того человека, который замыслил недоброе. Не стоит ли нам удержать его от этого ужасного преступления?

Я растерялась, не зная, что сказать. И кажется, доктор Захаров был смущен не меньше.

— Георгий Николаевич, мне кажется, вам не стоит слишком серьезно относиться к тому, что сказала Анна Михайловна. Она, как и всякая барышня, весьма впечатлительна. Нет никаких оснований утверждать, что речь идет именно об отравлении. Тем более, об отравлении селеном.

Граф посмотрел на меня, и я вынуждена была признать:

— Да, ваше сиятельство, боюсь, что выявить отравление селеном не представляется возможным.

Наука этого времени еще не научилась этого делать. И использование такого изощренного способа убийства должно было указывать на весьма умного и эрудированного человека. И на эту роль не подходили ни сестра, ни племянницы графа. Ни одна из них не производила впечатления человека, интересующегося современными научными достижениями, особенно в области химии.

Значило ли это, что на жизнь графа покушался его племянник?