Глава 21 · «Играй в Игру!»

Ледяной ужас сковал меня. Я застыла, не в силах пошевелиться, уставившись в темноту за стеклом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен на всю комнату. В ушах звенело.

Тень исчезла. Наступила тишина, еще более зловещая, чем скрежет.

Может, показалось? — отчаянно пыталась убедить себя разум. Ветер. Ветка. Игра света. Но я знала, что это не ветер. Металлический, целенаправленный скрежет.

Собрав всю волю в кулак, я бесшумно скатилась с кровати на пол. Ковер приглушил звук. Ползком, прижимаясь к стене, я двинулась к окну. Нужно было посмотреть, не осталось ли следов на подоконнике снаружи, не мелькнет ли снова тень. Но подползать к самому стеклу, к этой черной прямоугольной дыре в стене, было выше моих сил. Инстинкт кричал: отползи, спрячься!

Я замерла в двух шагах от окна, прижавшись спиной к холодной стене рядом с тумбочкой. Рука сама потянулась к тяжелой фарфоровой лампе, стоявшей на ней. Жалкое оружие, но лучше, чем ничего. Как обычно…

И тут раздался новый звук. Не скрежет. Тихий, влажный шорох. Будто что-то мягкое провели по стеклу. Потом — легкий щелчок.

Я зажмурилась, готовясь к звону разбивающегося стекла, к тому, что в комнату ворвется чужое дыхание. Но ничего не произошло.

Только через долгую минуту мертвой тишины я осмелилась приоткрыть глаза и повернуть голову.

На внутреннем подоконнике, прямо на белоснежной деревянной поверхности, лежал маленький, темный предмет. Его там не было днем. Его кто-то только что просунул в щель между створками или… оставил снаружи, подсунув под раму.

Осторожно, все еще не вставая во весь рост, я протянула руку и схватила предмет. Он был холодным и влажным от ночной сырости. Я отползла обратно к кровати, в безопасную тень, и разжала ладонь.

В слабом свете, пробивавшемся сквозь занавески, я разглядела изящную женскую перчатку. Темно-бордового бархата, тонкой работы, с крошечными жемчужинами, нашитыми у запястья. Она была в пятнах уличной грязи, а на внутренней стороне ладони, там, где ткань светлее, проступало неясное пятно — ржаво-коричневое, похожее на… на кровь.

К перчатке был приколот маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Руки у меня дрожали так, что я едва развернула его.

На нем был напечатанный на пишущей машинке текст, неровными, прыгающими строчками:

«НАСТОЯЩАЯ МЕТКА НЕ ОСТАВЛЯЕТ ГРЯЗНЫХ СЛЕДОВ. А ТВОЯ УЖЕ НАЧАЛА ПАХНУТЬ КРОВЬЮ. УЙДИ САМА, ПОКА ЕЩЕ МОЖЕШЬ. ИЛИ СТАНЕШЬ СЛЕДУЮЩЕЙ, КТО ИСЧЕЗНЕТ В СТАРОМ ПОРТУ. СПРОСИ СВОЕГО ГЕРОЯ, ВСЕГДА ЛИ ОН БЫЛ ГЕРОЕМ. ОН ЗНАЕТ. ВСЕГДА ЗНАЛ»

Текст плавал перед глазами… Это про меня? «Пахнуть кровью»… И эта перчатка. Чья она? На ум пришла только одна особа, чей стиль подходил под это изысканное, ядовитое убранство. Сильвия.

Это была не попытка проникновения. Это было послание. Угроза. Но сама ли она лезла? Сомневаюсь. Она не собиралась меня убивать. Она хотела посеять страх. Сомнение. Заставить меня усомниться в Рихарде. «Он знает. Всегда знал». Знает что?

И главное — зачем? Чтобы я, испугавшись, убежала? Сломалась? Или… чтобы я побежала к нему с вопросами, устроила сцену недоверия, расколола наш и без того хрупкий союз изнутри?

Я сжала перчатку и записку в кулаке. Страх постепенно отступал, сменяясь холодной, ясной яростью. Они думали, что я та же Элиза, что три года молча проглатывала оскорбления. Они ошибались. Я не побегу. И не стану истерить.

Я осторожно поднялась, подошла к окну и дернула шнур, полностью закрыв тяжелые портьеры. Потом зажгла лампу. Комнату заполнил теплый, желтый свет. Он разгонял тени, делал угрозу за окном менее реальной.

Я села за стол и положила перед собой перчатку и записку. Нужно было думать. Сильвия играла в какую-то свою игру, параллельную игре Энзо. Она что-то искала. И она была уверена, что Рихард что-то об этом знает.

Мне нужны были ответы. Но не те, что хотела получить Сильвия. Я не пойду к Рихарду с криком «Что ты от меня скрываешь?». Я приду к нему с фактами. С этой перчаткой. С этой запиской. И спрошу спокойно. Как союзница. Как… как та, кто решил идти до конца.

Но сначала… сначала нужно было проверить одну мысль. Я взяла перчатку и поднесла к лампе. Жемчужины были мелкими, но настоящими. Бархат — дорогим, хотя и испачканным. На внутренней стороне манжета, почти невидимая, была вышита миниатюрная монограмма: тонкие, изящные буквы «S.».

А пятно… Я потянулась к кувшину с водой, намочила уголок полотенца и осторожно провела по темному пятну. Красно-коричневая краска немного размазалась. Краска. Театральная или еще какая-то. Постановка. Все это было театром. Жутким, отвратительным, но театром. Она пыталась меня напугать дешевыми трюками. И почти преуспела.

Я глубоко вздохнула. Теперь план был ясен. Дождаться утра. Пойти к Фриде и Амелю. Поговорить с Рихардом.

Я спрятала перчатку и записку в потайной карман своей сумочки, потушила свет и снова легла в кровать. На этот раз я не закрывала глаза, прислушиваясь к каждому шороху. Но за окном было тихо. Послание доставлено. Сеанс психологической пытки завершен.

Утро пришло. Я встала, оделась в свое самое простое и удобное платье, тщательно заплела волосы и наложила минимум пудры — сегодня не до красоты. Сумочка с уликой была со мной.

Выходя из комнаты, я почти столкнулась с Юмой. Она выходила одновременно, с большим портфелем для шитья в руках.

— О, доброе утро, Элиза! — она сияла, как будто и не было этой тревожной ночи. — Выспались? Не выглядите, честно говоря… Все в порядке?

— Да, просто… беспокойная ночь, — уклончиво ответила я.

— Понимаю, на новом месте всегда непривычно, — кивнула она.

— Я как раз бегу к клиентке, снимать мерки. А вы куда?

— К знакомым, — сказала я, не вдаваясь в подробности.

— Ну тогда удачи! Не забывай про чай! — И она весело засеменила вниз по лестнице.

Ее жизнерадостность была как глоток свежего воздуха. На мгновение я позавидовала ее простой, понятной жизни: клиентки, ткани, чай с жасмином. Но тут же отогнала эту мысль. У меня была своя жизнь.

Я вышла на улицу и быстрым шагом направилась в сторону штаба. По дороге зашла в маленькую кондитерскую и купила коробку шоколадных конфет — гостинец для Фриды и Амеля, как хорошо, что Фрида все-же написала мне свой адрес.

Фрида открыла дверь своего уютного, пропахшего пирогами и табаком дома, и ее лицо сразу же стало серьезным, увидев мое выражение.

— Заходи, милочка, заходи. Чуяло мое сердце, что ты сегодня пожалуешь. Амель! Гостя принимаем!

Амель появился в дверях гостиной, с газетой в руках. Он молча кивнул мне, его внимательные глаза сразу же оценили коробку в моих руках и отсутствие улыбки на моем лице.

— Спасибо за пирог вчера, — начала я, вручая коробку Фриде.

— И… мне нужен совет.

— Садись, рассказывай, — Фрида усадила меня за кухонный стол и тут же поставила передо мной кружку дымящегося чая.

— С лица читаю — дело пахнет жареным. Не та история в суде?

Я выложила на стол бархатную перчатку и развернула записку. Фрида ахнула, схватила записку, пробежала глазами и передала Амелю. Тот прочитал медленно, его лицо оставалось невозмутимым, но брови слегка сдвинулись.

— Эта… змея подколодная, — выдохнула Фрида. — До таких методов докатилась! Под окнами лазить, записки кидать! Да я бы ей…

— Фрида, — тихо остановил ее Амель. Он положил записку на стол и указал пальцем на последние строки. — Это про дело Гензера.

Фрида замолчала, и на ее лице появилось что-то вроде страха.

— Ох, милочка… Это старая история. Мутная. И Рихард… Рихард тогда был еще капитаном. Это к нему поступали первые донесения о пропаже. А чего ты сразу к нему не пошла-то?

— Хотела, сперва, с вами поговорить, увижу его на работе сегодня. Какой пропаже? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Амель вздохнул, отпил из своей кружки.

— Лет семь назад. В Старом Порту пропала девушка. Дочь одного ремесленника, карлика по крови, отсюда и прозвище — «карлик-мастеровой». Хорошая семья, тихая. Девушка вышла вечером до лавки и не вернулась. Нашли через три дня в канаве. И на запястье у нее был странный знак. Выжженный. Как клеймо.

Я невольно схватилась за свое запястье, под тканью платья.

— Какой знак?

— Не такой, как у вас, — быстро сказала Фрида, видя мой жест.

— Говорили, это был символ одной… закрытой светской группы. Молодых драконьих аристократов, которые баловались темными ритуалами. Слухи, конечно. Но дело быстро замяли. Семья внезапно получила крупную сумму, уехала из города. А Рихард, который вел первоначальное расследование, был внезапно переведен на другой участок. Официально — по службе. Неофициально… — Фрида понизила голос,

— Ходили слухи, что среди подозреваемых были отпрыски очень влиятельных семей. В том числе… кто-то из окружения Сильвии ди Сантис. Ее брат, кажется, или кузен. Доказательств не было. Все списали на банду полукровок-мародеров.

Я сидела, ошеломленная. Старая, нераскрытая смерть. Светские тайны. И Рихард, который «Не всегда был героем».

— Почему Сильвия напомнила об этом сейчас? — прошептала я.

— Чтобы напугать, — сказал Амель своим тихим, уверенным голосом.

— Чтобы намекнуть, что твоя связь с Рихардом может привести к такой же «грязной» истории. Что вы оба знаете слишком много. А еще… — он посмотрел на меня прямо, — чтобы проверить. Узнать, знаешь ли ты что-то. Или заставить тебя пойти к Рихарду и потребовать ответов, посеяв раздор.

— Она знает, что мы пойдем в архив, — вдруг сообразила я.

— Она вчера нарочно сказала это при нас, про шахматы. Она хочет, чтобы мы копали в этом направлении. Зачем?

Амель и Фрида переглянулись.

— Потому что в архиве, возможно, лежит что-то, что ей нужно, — медленно произнес Амель.

— Или что-то, что она хочет уничтожить. И она использует вас, как таран. Если вы найдете что-то компрометирующее ее или ее семью в деле Гензера, она будет первой, кто об этом узнает. Или успеет подменить документы. А вас потом обвинят в краже или фальсификации.

Голова шла кругом. Каждая их мысль оказывалась глубже и страшнее предыдущей.

— Что же делать? — спросила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Играть ее игру, — неожиданно сказала Фрида, и в ее глазах засверкал знакомый азарт.