Глава 5 · «Хорошая девочка»

— Ну, что встала как столб верстовой? Рабочий день, милочка, только начался! Хоть ты и «почти принята», но бумаги-то ждать не будут.

Фрида провела меня к своему столу, который оказался хитроумным лабиринтом из папок, коробочек и подставок. В течение следующего часа я погрузилась в пучину инструкций: где лежат чистые бланки, как систематизирована почта, какие дела срочные, какие секретные, а какие можно отложить до «Судного дня».

Фрида говорила быстро, тыча пальцем то в одну папку, то в другую, а я старалась запоминать, делая в уме пометки своим старым, ещё королевским методом.

— А вот это, — она понизила голос до конспиративного шепота, указывая на массивный сейф в углу, — это его личная переписка и отчёты по… особым операциям. Ключ только у него и у меня. Тебе пока туда не надо. Там драконы дерутся, нам, мелкой сошке, лучше в сторонке.

Я кивнула, чувствуя, как голова начинает пухнуть от информации.

И тут Фрида посмотрела на часы, ахнула и схватилась за сердце.

— Ой, беда-то какая! Совсем из головы вон! У меня сегодня ведь день посещения бани, а потом внучка! Я же три недели назад записалась! Рихард, — она крикнула в сторону закрытой двери, — я на полдня отлучаюсь! Дела неотложные, семейные! Элиза тут сможет одна!

Из-за двери донёсся недовольный, но смирившийся рык. Фрида, не дожидаясь формального разрешения, уже натягивала свой поношенный плащ.

— Он ворчать будет, но отпустит. Старая льгота, — подмигнула она мне. — Ты держись, птенец. Он, может, и будет гонять, но это чтобы проверить, не сломаешься ли. Главное — не ломайся. И чай ему в ровно шестнадцать часов. Чёрный, крепкий, две ложки сахара, без лимона. Никогда не ошибайся с сахаром. Это святое.

И с этими словами она выпорхнула из приёмной, оставив меня одну оглушающей тишине. Я успела сделать лишь три глубоких вдоха, как дверь кабинета распахнулась.

— Мисс Элиза.

Рихард стоял в дверном проёме, заполняя его собой. Без шинели, в одном мундире, закатанным по локти, он казался ещё более монументальным и пугающим.

— Раз Фрида сбежала, будем считать, что ваше обучение перешло в практическую фазу. Покажете, на что способны.

И понеслось.

Он закидывал меня поручениями, как артиллерия — ядрами. Нужно было найти в архиве карту манёвров пятилетней давности, сверить цифры в квартальном отчёте по фуражу, переписать начисто приказ с десятком его правок, разобрать свежую почту и рассортировать её по степени важности.

Он выходил из кабинета, отдавал приказ и исчезал, возвращаясь через двадцать минут за результатом. В его манере не было злобы — только холодная, безжалостная эффективность. Он проверял мою многозадачность, память, скорость и, самое главное, выдержку. Наверное…

Я работала на пределе. Страх провала и жгучее желание доказать, что я не просто «истеричка», заставляли меня фокусироваться с железной силой. Руки летали над бумагами, глаза сканировали строки, ноги бегали к архивным шкафам. И я справлялась. Черт побери, я справлялась идеально!

Каждый найденный документ, каждая аккуратно переписанная цифра, каждая правильно отсортированная папка были маленькой победой. Я даже позволила себе короткую, торжествующую улыбку, в очередной раз кладя перед ним безупречно выполненную работу. Он лишь кивал, бросал беглый, оценивающий взгляд и выдавал новое задание.

Так продолжалось до самого вечера. Когда большие настенные часы в приёмной показали без пяти четыре, я вспомнила о чае. Священный ритуал. Я бросилась на крохотную кухоньку, притулившуюся в конце коридора. Сердце колотилось — оставалось мало времени. Вскипятила воду в походном чайнике, нашла заветную жестяную банку с чёрным чаем, насыпала в кружку генерала — простую, жестяную, помятую. Что за ужас, а не кружка!

«Чёрный, крепкий, две ложки сахара», — твердила я про себя, торопливо насыпая сахар. Помешала. Горячий пар обжёг лицо. Взглянула на часы — ровно шестнадцать. Нужно нести сейчас.

Я открыла дверь из нашей маленькой «Обитель» и врезалась во что-то с размаху…

Горячий чай хлынул из кружки широкой, обжигающей волной… В него.

Время замерло. Я застыла, с ужасом глядя на темнеющее пятно на идеально застёгнутом мундире, прямо в районе груди. Пар поднимался от мокрой ткани. Он не отпрянул, не вскрикнул. Он просто стоял. И медленно опустил на меня свой ледяной, серый взгляд.

— М-мистер Рихард… — прошептала я, и рука с пустой кружкой бессильно опустилась.

Паника, слепая и всепоглощающая, сдавила горло. Бездумно, руководствуясь лишь животным желанием исправить непоправимое, я бросилась вытирать его платком, который сама же только что достала из кармана.

— Я прошу прощения, я сейчас, я нечаянно…

Я тёрла грубую ткань мундира, чувствуя под ней твёрдые мышцы, совершенно не думая о последствиях. В своем ужасе я вплотную придвинулась к нему, и когда он сделал лёгкий шаг назад, я, не глядя под ноги, наступила ему на сапог. Тяжёлый, подбитый сталью.

Он резко, по-звериному шипнуло втянул воздух.

Этот звук добил меня. Слёзы, которые я сдерживала весь этот адский день, предательски навернулись на глаза и потекли по щекам.

— Простите, — захлёбываясь, повторяла я, отскакивая от него как ошпаренная. — Простите, пожалуйста, я… я ужасная…

Я ждала взрыва. Ждала, что он гаркнет: «Минус два! На выход!» Ждала ледяной уничтожающей тирады.

Но он лишь смотрел на меня. На его лице не было гнева. Было… странное, усталое понимание.

— Хватит, — сказал он тихо, но так, что я сразу замолчала.

Он развернулся и, слегка прихрамывая, скрылся в своём кабинете. Дверь закрылась негромко.

Я осталась стоять посреди приёмной, вся дрожа, с пустой кружкой в руке и с чувством полного, абсолютного краха. «Всё кончено, — гудело в голове. — Он меня выгонит. Завтра даже приходить не придётся».

Но где-то в глубине, под пластом унижения и страха, копошился крошечный, упрямый червячок: «Он же сказал „идите“, а не „убирайтесь вон“. Может… может, стоит извиниться ещё раз? По-взрослому?»

Эта мысль казалась безумием, но я не могла уйти вот так. Я подошла к двери, сжала кулаки и, собрав всю остаточную смелость, постучала.

— Войдите, — раздался из-за двери его голос, ровный и безэмоциональный.

Я открыла дверь и застыла на пороге.

Он стоял спиной к окну и… переодевался. Снял мокрый, испачканный мундир и сейчас был лишь в простой белой льняной рубашке, расстёгнутой на груди. Но не это заставило мой разум остановиться. Он снял и рубашку, собираясь, видимо, надеть сухую.

Я никогда не видела ничего подобного. Его торс был… произведением искусства, высеченным тренировками. Широкие плечи, мощные рельефные мышцы, покрытые сетью бледных шрамов — тонких, как от когтей, и грубых, как от осколков или клинков. Кожа натянута над силой, которая чувствовалась даже в его неподвижности.

Свет из окна выхватывал из полумрака кабинета каждую выпуклость, каждый изгиб, играл на каплях чая, которые он сейчас вытирал полотенцем. Он был мужественным в самом первобытном, неоспоримом смысле этого слова. И я, к своему ужасу и восхищению, не могла отвести глаз.

— Мисс Элиза, — его голос вернул меня в реальность. Он повернул голову и посмотрел на меня. В глазах не было ни смущения, ни гнева. Был лишь холодный, аналитический интерес.

— Вы решили завершить начатое и сжечь мне рубашку взглядом? Или у вас есть другая причина вторгаться ко мне, помимо созерцания?

Я покраснела так, что, наверное, стала пунцовой до корней волос.

— Я… я хотела извиниться! Ещё раз. И… спросить. Я уволена?

Он натянул чистую рубашку, и это движение было на удивление грациозным для такого крупного мужчины.

— За что именно? — спросил он, застёгивая пуговицы. — За то, что вы за полдня выполнили объём работы, на который у майора Зандера ушла бы неделя? Или за то, что вы не истерично рыдали в уголке, когда я на вас надавил? Основные обязанности секретаря вы сегодня исполнили. Довольно неплохо. Зачем же мне увольнять вас за наступление на ногу и пролитый чай? У меня каждый день кто-то что-то проливает. Обычно — чернила. Чай, надо сказать, отстирать проще.

Я стояла, не в силах поверить своим ушам. Он… он хвалил меня? В своей скудной, драконьей манере, но хвалил.

— С-спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он махнул рукой, надевая свежий мундир. — У вас ещё два дня испытательного срока. И, надеюсь, меньше катастроф. На сегодня свободны. Дела вы закончили досрочно. Завтра быть на работе — вовремя.

Я уже кивала и поворачивалась к выходу, когда его голос, чуть более мягкий, остановил меня:

— И да, мисс Элиза… вы сегодня были хорошей девочкой. — Послышался смешок.

Слова «хорошая девочка», произнесённые его низким, бархатным голосом, обожгли меня сильнее, чем тот чай. От них по спине пробежал странный, тёплый трепет, смешанный со смущением. Я выскочила из кабинета, даже не попрощавшись, и почти бегом покинула здание штаба.

Дорога до своего убогого пристанища пролетела в тумане. В голове крутились только два образа: его глаза, смотрящие на меня без гнева, и его тело, освещённое зимним светом…

Комната встретила меня ледяным дыханием. Я сбросила плащ и, не включая свет, почти на ощупь, пошла в конец коридора, где находился общий душ — кабина с протекающим краном. Мне повезло: горячая вода была. Я залезла под почти кипящие струи, закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной стене.

Вода текла по моей спине, по плечам, смывая напряжение дня, запах бумаги и страха. Но она не могла смыть образ, засевший в мозгу. Его руки. Большие, с тонкими шрамами на костяшках пальцев. Я представила, как эти руки касаются не бумаг, а моей кожи. Как они скользят по моим бокам, обхватывают талию, которую я сегодня не перетягивала корсетом. Тяжёлые, тёплые, уверенные…

Я сжала зубы, пытаясь отогнать фантазию. Это было неправильно. Он — мой начальник. Холодный, неприступный дракон, который может выгнать меня. Никаких драконов…

Но тело моё не хотело слушать доводов разума. Под струями воды оно оживало, вспоминая долгие годы запустения и холодных прикосновений Энзо. И жаждало… жаждало именно этого. Силы, скрытой в его взгляде, власти, звучавшей в голосе, той дикой, животной мужественности, что читалась в каждом его движении.

Моя собственная рука, будто против моей воли, скользнула вниз по животу. Я представила, что это его рука. Что это он стоит за моей спиной, его грудь прижата ко мне, его дыхание горячим вихрем обжигает шею, а его низкий голос шепчет на ухо: «Хорошая девочка…»

Волна удовольствия, острая и всепоглощающая, накатила на меня с такой силой, и так быстро, что я чуть не вскрикнула, закусив губу. Я оперлась о стену рукой, позволив течению унести за собой остатки стыда, страха и старой жизни. Это был мой первый оргазм за долгие-долгие годы. И он был не мифом.

Я вышла из душа, дрожащая и опустошённая, но с приятной усталостью. Наскоро перекусила хлебом с сыром, даже не почувствовав вкуса, и рухнула на узкую кровать.

Тело, утомлённое днём и пережитым накалом, мгновенно погрузилось в тяжёлую, тёплую пучину. Последней мыслью перед тем, как сон окончательно унёс меня, было то, что завтра мне снова нужно будет смотреть ему в глаза.

Сегодня я была «Хорошей девочкой»…