Глава 69 · «Я там, где нужно»

Дом у моря встретил нас солнцем, ещё по-весеннему ласковым, но уже обещающим летнее тепло. После всех бурь, тревог и бесконечных дорог этот день казался не просто подарком судьбы, а её своеобразным извинением за всё пережитое.

Небо над головой было высоким и чистым, будто кто-то тщательно промыл его солёной морской водой, и даже ветер, обычно злой и порывистый в этих краях, сегодня лишь нежно гладил лица, принося с собой запах цветущих трав и йода.

Мы приехали за три дня до церемонии. Рихард, к моему изумлению, сам занимался приготовлениями — белил ставни, чинил скрипнувшую половицу на крыльце, разбивал маленький палисадник перед входом. И гордо заявлял, что лучше него никто не сделает.

Я смотрела на него из окна и не могла наглядеться. Без мундира, без генеральских погон, с закатанными рукавами и чёрными от земли пальцами, он выглядел совершенно иначе — проще, человечнее, домашнее. И от этого становилось ещё теплее на душе.

— Ты чего? — спросил он, заметив мой взгляд, когда зашёл в комнату с охапкой сухих веток для растопки.

— Смотрю, — ответила я, пародируя его собственную манеру. — На тебя.

— На что именно? — он прищурился, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки.

— На своего будущего мужа. И не могу поверить, что мне так повезло. Иногда мне кажется, что я сплю, и вот-вот проснусь в своей старой комнатушке в Старом Порту.

Он улыбнулся, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда он был совершенно счастлив и забывал быть генералом.

— Это мне повезло, — сказал он, подходя и целуя меня в лоб. — Ты даже не представляешь, насколько. Если это сон, то будить меня запрещено под страхом военного трибунала.

— Слушаюсь, генерал, — рассмеялась я.

Накануне свадьбы приехали гости. Первыми — Фрида и Амель. Я услышала их ещё издалека: сначала донёсся звонкий, ни с чем не сравнимый голос Фриды, которая, кажется, умудрялась перекрикивать даже шум прибоя.

— Элиза! Милочка моя! — она вывалилась из кареты ещё до того, как та остановилась, и я едва успела подхватить её под локти. — Дай на тебя посмотреть! Ох, бледная какая, худющая стала! Кто ж так замуж выходит? А платье? Платье готово? А цветы? А кольца? Я тут три дня тряслась, как в лихорадке, думала, не успею, не увижу!

— Всё готово, Фрида, — я обняла её, чувствуя, как от её воркотни становится уютно, как в детстве, хотя своего детства у меня, по правде говоря, почти не было. — Всё под контролем. Не волнуйтесь.

— Не волнуйся? Она? — Амель, спокойно выбравшийся из кареты следом, покачал головой, но в его глазах плясали искры. — Она всю дорогу ворчала, что «опоздаем, не застанем, детей без нас нянчить будут, а мы всё едем». Пришлось кучеру приплатить, чтобы лошадей гнал.

— А что? — Фрида упёрла руки в бока, и её круглое лицо приняло воинственное выражение. — Я своё право имею! Я этих птенцов вынянчила, выходила, а теперь они меня — на порог? Нет уж, дудки!

Рихард, стоявший в дверях, усмехнулся.

— Подождать придётся, Фрида. Сначала свадьба, а ребёнка не поторопишь.

Мы рассмеялись все вместе — даже Амель позволил себе редкую, тихую улыбку.

Следом приехали Сильвия и Энзо. Сильвия, войдя в дом, сразу же принялась командовать: велела подать чай, разложила на кровати огромный свёрток и с гордостью фокусника, достающего кролика из шляпы, развернула его.

— Не спала ночами, — призналась она, и я увидела, как её глаза, обычно такие холодные и расчётливые, светятся теплом. — Хотела, чтобы всё было идеально. Если не понравится — переделаю, хоть за час до церемонии.

Платье было прекрасным. Белый шёлк, тончайшее кружево, которое казалось сплетённым из утреннего тумана, длинный шлейф, расшитый мелкими жемчужинами, — каждая из них, как объяснила Сильвия, была пришита вручную. Простое, элегантное, без излишней пышности, оно сидело на мне как влитое, подчёркивая округлившийся живот и делая меня похожей на принцессу из старых сказок, которые я читала в детстве, лёжа в своей девичьей комнате и мечтая.

— Ты гений, — выдохнула я, глядя на себя в зеркало. На меня смотрела женщина, которую я почти не узнавала — счастливая, умиротворённая, с лёгким румянцем на щеках.

— Знаю, — усмехнулась Сильвия, но я заметила, как она украдкой вытерла глаза.

Энзо, который обычно в таких случаях отмалчивался или отпускал едкие замечания, вдруг сказал:

— Ты красивая, Элиза. Правда. Рихарду очень повезло.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он смутился под моим взглядом, покраснел и добавил:

— Не смотри так, будто я заговорил на древнем языке. Я умею говорить приятные вещи. Ясно?

— Энзо! — Сильвия шлёпнула его по плечу, но в её голосе не было строгости, только удивление и какая-то новая, тёплая нотка. — Не порти момент своей циничностью.

— А что я такого сказал? — он развёл руками, но улыбался — открыто, по-мальчишески. — Сказал правду. И вообще, я меняюсь. Вы просто не замечаете.

— Замечаем, — тихо сказала я. — И спасибо тебе. За всё.

Он кивнул, не найдя слов, и отошёл к окну, делая вид, что заинтересовался видом на море.

Катарина приехала последней, уже под вечер, когда солнце клонилось к горизонту и море стало тёмно-золотым. Она выглядела спокойной, умиротворённой.

— Я испекла пирог, — сказала она, протягивая мне корзину, накрытую вышитым полотенцем. — По рецепту тётушки Марты. Надеюсь, он удался.

— Спасибо, — я обняла её, и она не отстранилась — напротив, прижалась на мгновение, и я почувствовала, как дрожат её плечи.

— Я так рада за вас, — прошептала она мне в ухо. — Вы заслужили это счастье.

Ночь перед свадьбой я почти не спала. Лежала в нашей спальне, прислушиваясь к тому, как за стеной, в гостевой комнате, возится Рихард (по традиции, на которую он согласился лишь после долгих уговоров, мы ночевали врозь, хотя оба считали эту традицию глупой и старомодной).

Утром меня разбудил громкий, требовательный стук в дверь.

— Вставай, невеста! — голос Фриды был бодрым, как утренний горн в казарме. — Солнце уже высоко! Пора собираться, а ты дрыхнешь, как сурок! Жених, между прочим, уже на ногах, цветы проверяет!

Я оделась с помощью Сильвии и Катарины. Они суетились вокруг меня, поправляя кружево, закалывая шпильки, припудривая нос.

— Чуть-чуть румян, — скомандовала Сильвия. — Нет, лучше помаду. Нет, погоди, сначала фату. Катарина, ты фату держишь криво. Нет, так… да, теперь хорошо.

— Ты прекрасна, — сказала Сильвия, когда всё было готово, и отступила на шаг, любуясь своей работой. — Идеальна. Лучше, чем я могла представить.

— Спасибо, — я посмотрела в зеркало и опять не узнала себя.

Церемония проходила на берегу моря. Священник — пожилой дракон с добрыми, усталыми глазами, который, как сказал Рихард, венчал ещё его родителей — ждал нас у старого дуба, что рос на самом краю обрыва. Ветер трепал его седые волосы и полы длинной мантии, но он улыбался, глядя, как я иду по выложенной цветами дорожке.

Рихард стоял у дуба. В чёрном строгом костюме, без мундира, с расправленными плечами и прямой, как шпага, спиной, он выглядел так, будто сошёл с полотна старого мастера. Увидев меня, он замер — я заметила, как дрогнули его губы и как он на мгновение зажмурился.

— Ты прекрасна, — сказал он, когда я подошла, и голос его дрожал — впервые в жизни я слышала в нём такую уязвимость. — Самая прекрасная женщина на свете.

— Ты тоже неплох, — ответила я, стараясь шутить, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, но голос предательски сорвался.

Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько счастья, что у меня защемило сердце.

Священник начал церемонию. Он говорил о любви, прошедшей через огонь и воду. О верности, которая познаётся не в лёгкие времена, а в тяжёлые. О том, что брак — это не только радость, но и труд, не только счастье, но и ответственность. О том, что истинные пары — это дар богов, который нужно беречь как зеницу ока.

— Но вы и так это знаете, — добавил он, глядя на наши запястья, где метки светились в лучах солнца мягким перламутровым светом. — Ваша связь крепче любых слов и сильнее любой магии. Я лишь свидетельствую то, что уже свершилось на небесах.

Мы обменялись клятвами. Рихард говорил первым, глядя мне в глаза, и я чувствовала, как его пальцы, сжимающие мои, дрожат — он, который никогда не дрожал перед боем, перед лицом смерти, перед целой армией врагов.

— Элиза, — сказал он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по моей душе.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь защищать тебя и нашего ребёнка, даже если это будет стоить мне жизни. Я клянусь быть тебе мужем, другом, опорой. Я клянусь, что никогда не подниму на тебя руку и не оставлю тебя одну. И я клянусь, что каждый день нашей жизни я буду благодарить богов за то, что ты у меня есть.

Слёзы текли по моим щекам, и я не могла их остановить — да и чёрт с ними!

— Рихард, — начала я, и голос мой дрожал, но внутри вдруг появилась странная, незнакомая сила, которая помогла мне говорить чётко и твёрдо.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь быть тебе женой, подругой, опорой. Я клянусь, что никогда не предам тебя и не воспользуюсь твоей слабостью. И я клянусь, что наш дом всегда будет полон тепла и света, что бы ни случилось за его стенами.

Священник улыбнулся — широко, по-отечески.

— Обменяйтесь кольцами.

Мы надели друг другу простые серебряные кольца. Они блестели на солнце, и я смотрела на них и всё ещё не верила, что это происходит со мной. Что это моя рука, моё кольцо, мой муж.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал священник, и его голос разнёсся над морем, перекрывая шум прибоя. — Можете поцеловать невесту.

Рихард наклонился и поцеловал меня — нежно, долго, так, что у меня закружилась голова. А вокруг хлопали в ладоши, кто-то кричал, кто-то плакал, не скрывая слёз.

Фрида, стоявшая в первом ряду, утирала глаза.

— Ну чего ты? — Амель обнял её за плечи, и в его обычно бесстрастном голосе послышалась редкая теплота.

— А я старая, — всхлипнула она. — Дождалась! Я его пеленала, я его и контролировать буду.

Мы пошли в дом — праздновать. Стол был накрыт на крыльце — прямо под открытым небом, с видом на море, которое сегодня было необыкновенно спокойным и ласковым.

Энзо, когда все расселись и наполнили бокалы, вдруг поднялся. Он был бледен, и я заметила, как дрожат его пальцы, сжимающие ножку бокала.

— Я хочу сказать тост, — начал он. Все замолчали. — Я знаю, что многие из вас помнят, каким я был раньше. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Нытиком. Трусом. Высокомерным аристократом, который думал, что мир вертится вокруг его титула и его кошелька. Я был… никчёмным человеком. И не заслуживал того счастья, которое в итоге получил.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Но всё изменилось. — Он перевёл взгляд на меня, потом на Рихарда. — Благодаря Элизе, которая не сломалась под тяжестью моей глупости и жестокости. Благодаря Рихарду, который своим примером показал, что такое настоящая сила — не в деньгах, не в титуле, а в умении защищать тех, кто тебе дорог. И благодаря Сильвии, — его голос дрогнул, и он посмотрел на жену, — которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил, и которая каждый день доказывает мне, что даже из такого ничтожества можно вылепить человека.

Сильвия опустила глаза, но я заметила, как она сжала его руку.

— Сегодня, глядя на эту пару, — продолжил Энзо, — я понимаю, что любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая сила в этом мире. Сила, которая может изменить любого.

Он поднял бокал выше, и солнце, пробивающееся сквозь ветви старого дуба, заиграло в гранях хрусталя.

— За молодожёнов! За любовь! За то, чтобы их дом всегда был полон счастья, их сердца — тепла, а их путь — света. Горько!

— Горько! — поддержали все, и бокалы звонко столкнулись, рассыпая искры.

Энзо сел, и Сильвия, повернувшись к нему, поцеловала его в щёку. Я заметила, как он смутился.

— Молодец, — сказала она ему тихо, но я, сидевшая рядом, услышала. — Настоящий мужчина.

Потом говорили тосты Фрида, Амель, Катарина, Сильвия. Каждый был искренним, тёплым, полным любви и благодарности. И я чувствовала, как сердце переполняется до краёв — тем самым чувством, которое не описать словами, можно только прожить.

Когда солнце начало садиться, окрашивая море в золотисто-розовые, почти сказочные тона, гости постепенно разошлись: Сильвия и Энзо ушли гулять по берегу, Катарина помогала Фриде мыть посуду, Амель курил трубку у крыльца, глядя на закат.

Мы остались вдвоём.

Стояли на краю обрыва, смотрели на бесконечную водную гладь и молчали.

— Ты счастлива? — спросил Рихард, обнимая меня за плечи и притягивая к себе.

— Очень, — ответила я, прижимаясь к нему и чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань платья. — До головокружения. А ты?

— Я? — он поцеловал меня в макушку, и я услышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — Я счастлив, как никогда в жизни. И я даже не знаю, заслужил ли я это счастье.

— Заслужил, — твёрдо сказала я. — Ты заслужил его больше, чем кто-либо.

— Знаешь, — сказала я, глядя на море, которое у горизонта сливалось с небом в одну золотую полосу, — я никогда не думала, что буду так счастлива. После всего, что случилось… после Энзо, после всех этих страхов и потерь… я боялась, что счастье — это не для меня. Что я наказана.

— Не думай о прошлом, — он повернул меня к себе, заглядывая в глаза. — Оно ушло. Его не вернуть. Думай о будущем. О нашем ребёнке, который скоро родится. О доме, который мы достроим. О старости, которую мы встретим вместе — здесь, у моря, в креслах-качалках, под тёплым пледом.

— Ты всё распланировал? — усмехнулась я, вытирая непрошеные слёзы.

— До мельчайших подробностей, — серьёзно ответил он. — Я же генерал. Планирование — моё второе имя. Если хочешь, могу показать стратегическую карту нашего будущего на десять лет вперёд.

— Покажи лучше на пятьдесят, — рассмеялась я.

— Пятьдесят — это уже тактика, — отмахнулся он. — Но я работаю над этим.

— А что насчёт имени? — спросила я, положив ладонь на живот. — Мы так и не решили окончательно.

— Если мальчик — Фридрих, в честь деда, — сказал он, и его голос стал тише, почти благоговейным. — Он был хорошим человеком. Честным. Справедливым. Я хочу, чтобы наш сын пошёл в него.

— А если девочка?

— Мария, — он улыбнулся. Я кивнула, чувствуя, как снова подступают слёзы.

— Договорились, — прошептала я. — Фридрих или Мария.

— Или Фридрих и Мария, — добавил он, хитро прищурившись. — Вдруг близнецы.

— Не пугай меня, — я шлёпнула его по груди. — Я ещё к одному не готова, а ты про двух.

— А к двум? — он приподнял бровь, изображая серьёзную озабоченность. — Это вопрос национальной безопасности, знаешь ли. Нужно увеличивать популяцию.

— Рихард!

Он рассмеялся — громко, заразительно, от души, и я невольно рассмеялась вместе с ним, чувствуя, как всё напряжение, все страхи и тревоги последних месяцев растворяются в этом смехе, улетают в море, исчезают за горизонтом.

— Пойдём в дом, — сказал Рихард, когда начало темнеть — Нас ждут. Фрида, наверное, уже заждалась, чтобы уложить нас спать по правильному расписанию.

— Подожди, — я остановила его. — Ещё минуту. Дай мне запомнить этот момент.

Мы стояли, обнявшись, слушая, как шумит море, как кричат чайки, как где-то вдалеке смеются наши близкие.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— И я тебя. Больше жизни — ответил он.

Мы пошли в дом, где нас ждали тепло, свет и наши близкие. А за окнами всё так же шумело море — вечное, спокойное, ласковое.