Глава 9

Глава 9

Прошло полгода с нашей свадьбы.

Артём сдержал слово. Уволился через две недели после того самого собрания — тихо, без скандалов, с формулировкой «по собственному желанию в связи с переходом на другую работу». Его место занял наш бывший завотделением — спокойный, пожилой мужчина, который ни с кем не спал и никого не волновал. Скандал утих сам собой, потому что исчез повод. А Артём возглавил хирургическое отделение в частной клинике на другом конце города. Говорил, что так даже лучше — больше операций, меньше бюрократии, и зарплата выше. И что он наконец-то может оперировать в своё удовольствие, а не подписывать бумажки о закупке бинтов.

Я получила повышение. Да-да, без всякой постели. Просто потому, что я хороший врач. И теперь, когда никто не мог сказать, что мне это дали «через кровать», я наконец-то выдохнула и начала получать удовольствие от работы — без оглядки на сплетни, без страха, что кто-то посмотрит косо.

Мы поженились в апреле. Маленькая церемония, только самые близкие — человек двадцать. Ирина Петровна плакала от счастья и сморкалась в кружевной платочек. Мой бывший научный руководитель, профессор с тридцатилетним стажем, толкал тост и сказал, что я всегда была его лучшей студенткой, а теперь стала лучшей женой. Артём выронил бокал с шампанским, когда я вошла в зал. Серьёзно. Просто выронил, и бокал разбился вдребезги на мраморном полу, а шампанское разлилось белой лужей.

— Простите, — сказал он гостям, не отрывая от меня глаз. — Моя жена слишком красивая. Я отвлёкся.

Я шла к нему по проходу в кремовом облегающем платье, которое подчеркивало всё, что я раньше пыталась прятать — грудь, талию, бёдра, — и чувствовала себя самой красивой и счастливой женщиной на свете. Потому что он смотрел на меня так, будто я — восьмое чудо света. И я знала, что он не врёт. Не играет. Не притворяется.

Медовый месяц мы провели в Италии — ели пасту, пили вино, гуляли по мощёным улочкам и занимались любовью в каждом отеле, где останавливались. А потом вернулись домой и начали жить — обычной, нормальной, счастливой жизнью.

Теперь была суббота. Обычная, ленивая, сонная суббота в нашей общей квартире. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, за окном чирикали какие-то наглые птицы, а я стояла на кухне в одном его хирургическом халате, накинутом на голое тело, и пекла блинчики.

Артём обожал мои блинчики. Говорил, что они такие же пышные, румяные и аппетитные, как я. За это обычно получал полотенцем по заднице, но блинчики всё равно получал. И комплименты тоже — куда ж без этого.

Я как раз переворачивала очередной блинчик — золотистый, с хрустящим краешком, — когда услышала сзади сонный голос:

— Чем это так вкусно пахнет?

Обернулась. Он стоял в дверях кухни — взлохмаченный после сна, в одних домашних штанах, низко сидящих на бёдрах, с отпечатком подушки на левой щеке. Смотрел на меня голодными глазами, и я точно знала — не на блинчики он смотрит.

— Завтраком, — невинно сказала я. — Умойся и садись за стол. Кофе готов, блинчики почти готовы.

Он не умылся. Вместо этого подошёл сзади, обхватил меня руками и прижался всем телом. Я почувствовала его утреннюю эрекцию — твёрдую, горячую, — упирающуюся мне в поясницу. Его ладони скользнули под халат, легли на мой мягкий живот, погладили, поднялись выше.

— Доброе утро, жена, — прошептал он мне в ухо, одновременно целуя шею.

— Доброе, муж. Убери руки, блинчики сгорят.

— Плевать на блинчики. Ты стоишь тут в моём халате, на голое тело, пахнешь ванилью и свежим кофе. Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь?

Его ладони поднялись ещё выше и накрыли мою грудь — мягко, но уверенно. Большие пальцы нашли соски и начали поглаживать их круговыми движениями. Я вздрогнула и чуть не выронила лопатку.

— Артём! Я готовлю завтрак!

— Готовь. Я тебе не мешаю.

— Очень даже мешаешь!

— Ничего подобного. Просто стою рядом.

Он целовал мою шею, плечи, а его пальцы тем временем вытворяли с моими сосками такое, что у меня подкашивались колени и расплывалось перед глазами. Я всё ещё держала лопатку, но уже смутно помнила, зачем. Блинчик на сковороде начал подгорать.

— Доктор, — выдохнула я, откидывая голову ему на плечо, — у меня острое желание. Требуется немедленная реанимация. Пациентка в критическом состоянии.

— Блинчики подождут, — прорычал он, разворачивая меня к себе и выключая плиту. — А мой аппетит — нет. И я намерен его удовлетворить. Немедленно.

Он подхватил меня на руки — легко, как тогда, в самый первый раз, — и понёс в спальню. Я смеялась и брыкалась, но не очень убедительно. Халат распахнулся, открывая моё тело, и он на ходу прижался губами к моей груди. Язык обвёл сосок, губы сомкнулись, втянули — и я застонала, запуская пальцы в его волосы.

— Ты невозможный.

— Зато твой.

В спальне мы рухнули на кровать, которая всё ещё была тёплой и пахла нами. Он целовал меня везде — шею, грудь, живот. Перевернул на живот и поцеловал позвоночник — каждый позвонок, медленно, спускаясь всё ниже. Добрался до ягодиц, поцеловал их, чуть прикусил — я взвизгнула и засмеялась.

— Ты что делаешь?

— Изучаю анатомию, — пробормотал он. — У меня сегодня углублённый курс.

Его язык скользнул по мне сзади — влажно, горячо, — и я вцепилась в подушку, застонав. Это было новое ощущение — немного странное, немного стыдное, но невероятно возбуждающее. Его пальцы одновременно нащупали клитор и начали двигаться — медленно, ритмично.

— Артём… боже…

— Нравится?

— Да… чёрт, да…

Он продолжал — попеременно лаская меня сзади языком и вводя пальцы во влагалище, нащупывая точку G, — пока я не начала дрожать на грани. Перед глазами плыли цветные пятна. Я вжималась лицом в подушку и стонала его имя как молитву.

— Не сейчас, — выдохнула я, переворачиваясь на спину и притягивая его к себе. — Хочу тебя внутри. Хочу смотреть тебе в глаза.

Он вошёл — медленно, как всегда, давая почувствовать каждый сантиметр. Я обхватила его ногами, руками, прижала к себе так близко, как только могла. Мы двигались в едином ритме, глядя друг другу в глаза.

Теперь мы знали друг друга. Знали, где прикоснуться, чтобы вызвать дрожь. Знали, что прошептать, чтобы сорвать стон. Знали ритм, знали паузы, знали тот самый момент, когда нужно ускориться, и тот самый момент, когда нужно замедлиться, чтобы продлить удовольствие. Мы были как два музыканта, которые играют дуэтом уже много лет — слаженно, гармонично, идеально.

— Я люблю тебя, — сказал он, когда мы оба дрожали на грани. — Каждую твою чёртову клеточку. Каждую ямочку, каждый изгиб.

— И я тебя люблю. Каждую. Даже твой невыносимый характер.

Он засмеялся, но смех перешёл в стон. Оргазм накрыл меня тёплой, обволакивающей волной — не взрывной, как иногда бывало, а мягкий, глубокий, длящийся и длящийся. Я выгнулась под ним, вскрикнула, и он кончил следом, хрипло выдыхая моё имя мне в шею.

Потом мы лежали молча. Сердца колотились в унисон. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. За окном всё так же чирикали птицы.

— Блинчики, — вдруг вспомнила я. — Они же сгорели.

— Плевать.

— Там целая сковородка.

— У нас есть ещё сковородки.

— Но тесто кончилось.

— Тогда будем есть сгоревшие. Со сметаной. Они всё равно вкусные.

Мы переглянулись и засмеялись. Через двадцать минут мы сидели в постели — голые, счастливые, с тарелкой чуть подгоревших блинчиков на коленях. Блинчики действительно подгорели — снизу были почти чёрными, — но со сметаной и клубничным вареньем оказались вполне съедобными.

— Вкусно, — сказал Артём, доедая третий. — Лучшие блинчики в моей жизни.

— Они подгорели, Волков. Ты мне льстишь.

— Не льщу. В них есть что-то особенное. Может, любовь. Может, ваниль. Может, то, что пекла их самая красивая женщина в моём хирургическом халате.

Я фыркнула и отобрала у него тарелку:

— Подлиза.

— Я серьёзно.

Он перестал улыбаться и посмотрел на меня — тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Серьёзным, глубоким, немного влажным.

— Знаешь, Кира, — тихо сказал он, — я ведь до встречи с тобой вообще не знал, чего хочу. Думал — работа, карьера, ещё одна операция, ещё одна должность. Я карабкался по этой лестнице и думал, что наверху будет счастье. А счастье оказалось не наверху. Счастье оказалось в ординаторской, на планёрке, где ты начала со мной спорить. Я тогда вышел и понял, что пропал. Полностью и бесповоротно. И до сих пор не нашёлся.

Я отставила тарелку и прижалась к нему.

— Я тоже пропала, Артём. С самого первого дня. Просто боялась признаться даже себе. А потом боялась, что ты исчезнешь.

— И что теперь?

— А теперь не боюсь. Я знаю, что ты никуда не денешься.

Взяла с прикроватной тумбочки маленькое зеркальце в серебряной оправе и поставила так, чтобы видеть нас обоих. Я — пышная, с формами, с ямочками на щеках и мягким животом. Он — поджарый, с широкими плечами, шрамом от аппендицита и этим своим невозможным, красивым лицом. Мы — вместе. В отражении.

— Смотри, — сказала я. — Видишь?

— Вижу, — он поцеловал меня в плечо. — Самую красивую пару в городе.

— Подлиза.

— Сама спросила.

Я рассмеялась и отложила зеркальце. За окном пели птицы. В постели пахло блинчиками, клубничным вареньем и нами. Артём обнимал меня, перебирая мои волосы, и его сердце билось ровно и спокойно под моей щекой.

— Знаешь, — сказала я, глядя в потолок и улыбаясь, — быть пышкой-врачом, которая сначала ненавидела, а потом трахнула самого сексуального хирурга города и в итоге вышла за него замуж, оказалось довольно неплохой жизненной стратегией.

Артём фыркнул:

— «Трахнула»? Это я тебя трахнул, вообще-то. В нашу первую ночь.

— Да ладно? А я думала, это была совместная операция. Бригадный подход.

— С летальным исходом для моего холостяцкого статуса.

— Не жалеешь?

Он перевернул меня на спину и навис сверху, глядя в глаза. Без смеха. Без шуток. Без своего обычного сарказма.

— Кира Волкова, — сказал он медленно и чётко, — это лучшее, что случилось со мной за тридцать пять лет жизни. Ты — лучшее. И я не жалею ни о чём. Кроме, может быть, того, что мы потеряли столько времени на эту дурацкую субординацию.

Я притянула его к себе и поцеловала. В этом поцелуе было всё — и наша первая ссора на планёрке, и наш первый поцелуй в ординаторской, и безумный секс в его кабинете после восьмичасовой операции, и моя храбрость на собрании, и его предложение в самый неподходящий момент, и все мои «я пышка», которые он превратил в «ты прекрасна», и все мои страхи, которые он развеял одним своим присутствием.

— Я люблю тебя, — сказала я в его губы.

— И я тебя, моя Кира. Моя красивая, дерзкая, невыносимая Кира. Моя жена. Моя жизнь.

Блинчики остыли окончательно. За окном разгорался солнечный субботний день. Где-то в больнице шла утренняя планёрка, которую мы оба счастливо пропустили — он потому, что работал теперь в другом месте, а я потому, что у меня был выходной.

И это было совершенно неважно.

Потому что у нас было всё. И даже больше.

Конец