Эпилог

Эпилог

Через девять месяцев я снова стояла у большого зеркала и смотрела на себя уже совсем другими глазами.

Нет, я не стала вдруг стройной, и такой, чтобы бывшие при встрече кусали локти до крови. Чудес не случилось. Я не превратилась в другого человека и не проснулась однажды в чужом теле.

Я осталась собой.

Только теперь это почему-то звучало не как приговор, а как хорошая новость.

Да, я похудела. Не на сорок килограммов, не до неузнаваемости, не ради мести и не ради того, чтобы однажды войти в комнату, а все ахнули. Просто на столько, на сколько ушло само. Пока я жила, работала, ездила, смеялась, бесилась, любила и перестала заедать усталость поздними эклерами над заказами. Лицо стало чётче, талия — заметнее, движения — легче. Но главное было даже не в этом. Я больше не смотрела на своё тело как на врага, которого надо срочно переделать, чтобы заслужить любовь.

Любовь, как выяснилось, вообще не выдают за хорошее поведение и правильный размер.

— Вера, ты там уснула? — донёсся из спальни голос Алексиса. — Или мне идти проверять, что происходит?

— Иди, — крикнула я. — Только без своих комментариев, что я опять опаздываю.

Он появился в дверях через секунду. В белой рубашке, с закатанными рукавами, с тем самым взглядом, от которого у меня до сих пор иногда сбивалось дыхание. Ничего не изменилось. Он всё так же входил в пространство как хозяин мира, всё так же умел быть тяжёлым, упрямым и невозможным. И всё так же смотрел на меня так, будто я — лучшее, что с ним случилось.

— Ты не опаздываешь, — сказал он, останавливаясь у меня за спиной. — Ты просто снова разговариваешь с зеркалом.

— Не с зеркалом. С женщиной в зеркале.

— И что она тебе отвечает?

Я улыбнулась.

— Что сегодня у неё хороший день.

Он обнял меня сзади. Ладони легли на живот. Под свободным светлым платьем живот был уже совсем заметный, круглый, живой. Я накрыла его руки своими.

Да. Вот так.

В тот вечер у моря, когда я почти сдалась, а он снова остановился, я ещё не знала, что по-настоящему всё начнётся позже. Не в красивом порыве. Не в жаркой вспышке. По-настоящему всё началось на следующий день.

Когда Алексис без предупреждения повёз меня не в отель, не на виллу, не в ресторан. А в маленькое помещение в центре города, которое месяц назад освободили арендаторы.

Там на полу лежали рулоны бумаги, у окна стояли коробки с посудой, а в углу уже ждали новенькие формы для выпечки.

— Что это? — спросила я тогда.

— Твоё место, — ответил он. — Если захочешь.

— В каком смысле моё?

— В прямом. Я не хочу смотреть, как ты оживаешь на чужой кухне. Открой здесь свою кондитерскую. Не для меня. Для себя.

Я тогда минуту просто молчала. Потому что мужчины до него в лучшем случае просили меня испечь им наполеон к дню рождения. А этот стоял напротив и предлагал мне не подарок, не украшение, не поездку, а место для моей жизни.

— Алексис, — сказала я тогда тихо. — Ты сейчас понимаешь, что делаешь? Мы едва друг друга знаем.

— Да. Ты та, кого я искал много лет.

— Это слишком.

— Нет. Это в самый раз. Слишком — это когда такая женщина, как ты, думает, что её потолок — пахать на износ и ждать, пока какой-нибудь дурак это оценит.

Вот после этого я уже окончательно перестала сопротивляться.

Не сразу, конечно. Я ещё пыталась сохранить лицо. Спрашивала про аренду, про документы, про вложения, про то, не слишком ли он торопится. А он стоял, смотрел на меня и потом сказал:

— Вера, я не покупаю тебя. Я выбираю быть рядом с тобой. Разницу чувствуешь?

И я почувствовала.

Очень хорошо.

Потом была наша первая ночь, когда я сама подошла к нему без своих вечных нет, подожди, давай не сейчас. Была моя новая кондитерская у моря. Смешная вывеска, над которой мы спорили три вечера. Мои десерты, его упрямство, наши поцелуи на кухне, когда персонал уже разошёлся. Была Мария, которая смотрела на нас с тем самым спокойным лицом человека, давно всё понявшего. Был Никос, который так и не научился делать идеальные эклеры, но зато боготворил меня как начальницу и ужасно боялся Алексиса. Были мои звонки маме, которая сначала три раза спросила, точно ли это не авантюра, а потом вдруг расплакалась и сказала, что давно не слышала у меня такого голоса.

И, конечно, был Илья.

Он ещё объявился. Написал что-то жалкое, скользкое, в своём стиле. Про ошибку, про обстоятельства, про то, что я всё неправильно поняла и, может быть, мы могли бы хотя бы нормально поговорить.

Я показала сообщение Алексису.

Он прочитал, поднял бровь и сказал:

— У тебя удивительный талант выбирать слабых мужчин.

— Уже нет, я исправилась, — ответила я.

И удалила переписку.

Без слёз. Без дрожи. Без желания доказать хоть что-то.

Потому что когда рядом с тобой настоящий мужчина, прошлое вдруг очень быстро перестаёт выглядеть великим несчастьем.

— Ты опять улыбаешься, — тихо сказал Алексис мне в висок.

— А мне можно.

— Тебе всё можно.

— Не избалуй меня.

— Поздно.

Я повернулась к нему лицом. Посмотрела снизу вверх. Всё так же высокий, всё так же жёсткий, всё так же мой невозможный грек. Только теперь я уже не пыталась от него убежать, не спорила с тем, что чувствую, и не искала в его словах скрытого подвоха.

— Ты знаешь, — сказала я, — иногда я думаю, что если бы тогда в аэропорту меня не перепутали, я бы просто полежала у моря, поела фруктов и вернулась домой с лёгким загаром и пустой головой.

— Ты бы вернулась к жизни, в которой тебя никто не заслуживал.

— Возможно.

— Значит, хорошо, что перепутали.

Я засмеялась.

— Очень по-гречески — назвать судьбой чужую мерзкую схему.

— Мне можно. Я грек.

— Самодовольный грек.

— Твой.

Вот после таких слов спорить с ним уже было невозможно.

Я поцеловала его сама. Медленно. Без спешки. Он сразу притянул меня ближе, бережно, чтобы не задеть живот, и у меня внутри всё снова стало тёплым и правильным.

— Идём, — сказал он, касаясь лбом моего лба. — Нас ждут.

Сегодня мы открывали вторую точку моей кондитерской. Уже не просто уголок у моря, а настоящее место в центре. С витриной, очередью с утра и людьми, которые приходили не потому, что их заманили видом, а потому, что им было вкусно, красиво и по-настоящему.

Я взяла его за руку, и мы пошли к выходу.

Мой мужчина. Мой ребёнок под сердцем. Моё дело. Моё тело, с которым я наконец перестала воевать. Моя жизнь, в которой больше не нужно было становиться меньше, тише, удобнее, чтобы кто-то остался рядом.

Я не знаю, как это объяснить правильно.

Наверное, счастье — это не когда ты похудела до нужной цифры и мир наконец решил, что теперь тебя можно любить.

Счастье — это когда рядом человек, с которым ты вообще перестаёшь мерить себя чужими глазами.

И если уж говорить совсем честно, то пышка для грека из меня вышла отличная.

Потому что он выбрал меня не вопреки. А целиком.

КОНЕЦ РОМАНА.