Эпилог

Эпилог

Спустя пять лет…

Летнее солнце пробивалось сквозь резные насыщенно-зелёные листья, рисуя на деревянном столе причудливые золотые узоры, и я на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь редким моментом тишины и покоя.

Но тишина в нашем доме была понятием эфемерным.

— Мама, мама, а Егор не даёт мне играть с его глузовиком! — с возмущением и нотками вселенской несправедливости в жалобном голосе кричала моя младшая дочь.

Звонкий, полный возмущения и ноток вселенской несправедливости голос моей младшей дочери прорезал идиллию, словно сигнал пожарной тревоги.

Полина неслась ко мне через весь двор, отчаянно размахивая руками, её светлые кудряшки подпрыгивали в такт шагам, а личико раскраснелось от праведного гнева. Она продолжала на ходу возмущаться этим кошмаром и ужасом, что устроил её старший брат.

Я смотрела на бегущую дочь сквозь ажурную зелень дикого винограда и с тихой, тёплой улыбкой понимала: спокойно попить чай мне сейчас решительно не дадут.

Материнское чутьё не обманешь.

Я ловко подхватила дочь и усадила к себе на колени, обхватывая её тёплое, пахнущее летом и детством тельце.

Поли была словно приклеенная к своему любимому старшему брату. Она ходила за ним хвостиком с самого рождения, копировала его жесты, повторяла слова и считала, что всё, что в руках у Егора, по умолчанию является самым интересным и желанным на свете.

И в основном между ними царили мир, гармония и абсолютное взаимопонимание, от которого моё материнское сердце пело.

Но порой, как и у всех детей, бывали и вот такие моменты — с битвами за игрушки, надутыми щеками и жалобами в высшую инстанцию, то есть ко мне.

— Милая, ну это его игрушка. У тебя есть свои. Поиграй с ними.

— Но я хочу с глузовиком! — надула щёки она и скрестила руки на груди.

— Но и Егор тоже хочет с ним играть, солнышко. Ты не должна все его игрушки постоянно забирать. Это нечестно.

Я мягко погладила её по волосам.

— Давай так: пусть он немного поиграет сам, а потом ты вежливо попросишь, и он даст тебе грузовик. Егор добрый, у него большое и щедрое сердце. Он обязательно разрешит.

— Не разрешу, — раздался хмурый, полный мрачной решимости голос от входа в беседку.

Главный злодей всей этой истории собственной персоной вошёл внутрь с таким серьёзным и непреклонным видом, что я едва сдержала смех. Егор стоял, насупив брови точь-в-точь как Миша в те редкие минуты, когда бывал чем-то недоволен.

— Почему, Егор? — спросила я, пытаясь не засмеяться от такого серьёзного вида сына.

— Потому что ей надо всё, что беру я. Вот отдам ей грузовик и возьму другую машинку, как тут же Полина захочет эту машинку. А грузовик уже будет не нужен. Она сегодня всё утро так делает!

Он посмотрел на сестру с видом прокурора, оглашающего обвинительный приговор, и я поняла, что мальчик провёл целое расследование и выявил закономерность.

Это было так забавно и так трогательно одновременно, что сердце защемило от любви к этим двоим.

— Значит… — не успела я начать объяснять детям, как нельзя себя вести, как меня перебила сидящая на моих коленках Поли.

— Папа вернулся! — с этим визгом она подскочила и просто сползла на пол и помчалась в распахнутые объятия Миши.

Она подскочила на моих коленях с такой скоростью, словно сработала пружина, и, забыв про грузовик, про Егора, про вселенскую несправедливость и вообще про всё на свете, просто стекла с моих коленей на пол и пулей помчалась к воротам. Туда, где стоял Михаил — её обожаемый папочка, распахнувший объятия навстречу своему маленькому урагану.

Миша подхватил малышку, подбросил в воздух и закружил по кругу. Полина весело, заливисто закричала, раскинув руки в стороны, словно летела.

Она обожала, когда папа так делал, и всегда просила "ещё, ещё, ещё", пока у Миши не начинали отваливаться руки. Он ни разу ей не отказал.

— Так, что тут у нас происходит?

Миша, держа сияющую дочь на одной руке, шагнул в беседку, заполняя собой всё пространство. От него пахло дорогой, подаренным мной одеколоном и чем-то неуловимо родным, домашним.

— Почему мои любимые люди дуются друг на друга, а?

Он смотрел на Егора, и сын, безошибочно считав отцовский взгляд, сразу понял, что обращаются именно к нему.

— Она снова пытается забрать мои машинки! — тут же обозначил суть проблемы Егор, считая, что папа — последняя инстанция и высший суд. — Это несправедливо!

— А ты, как старший брат, как мой главный помощник, как ты поговорил с сестрой? — спокойно и без тени осуждения спросил Миша, опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном. Полина всё ещё сидела у него на руке. — Ты объяснил ей, что тоже очень хочешь играть своей машинкой? Рассказал, как будет правильно и справедливо сделать, чтобы всем было хорошо?

— Ну-у-у… — протянул Егор, задумавшись и ковыряя носком ботинка дощатый пол беседки.

— Она же младше тебя, сынок, и ещё не всё правильно понимает. Ей нужна твоя помощь, твой пример. Понимаешь? Надо помочь Полине во всём разобраться, научить её, как правильно. Ты же у нас умный, добрый и сильный. Самый лучший старший брат, да? — голос Миши был мягким и обволакивающим, полным той самой отцовской мудрости, которой я не переставала восхищаться.

— Да, пап, — немного подумав и переварив услышанное, важно кивнул Егор.

В его глазах больше не было обиды, только осознание важности своей роли.

Миша, улыбнувшись, опустил Полину на пол. А затем так же легко подхватил Егора и крепко-крепко сжал в объятиях.

Сын с радостной улыбкой обхватил отца руками за шею, насколько хватало его детских силёнок, и замер, прижавшись щекой к колючей от щетины щеке Миши.

— Мы скучали, папа, — тихо, почти шёпотом признался Егор, и в этом шёпоте было столько любви, что у меня защипало в глазах.

— Дя! Очень-очень! Скучфали! — подтвердила Полина, которая уже не могла стоять без дела и пыталась снова залезть на скамейку, чтобы быть поближе к обожаемому отцу.

— Правда? — Миша округлил глаза в притворном удивлении и, аккуратно опуская сына обратно на ноги, поднял взгляд на меня. Его глаза, те самые серые, глубокие глаза, что когда-то покорили меня с первого взгляда, нашли мои. — А вы с малышом? Вы скучали по мне?

Я положила руку на свой округлившийся, ставший уже очень большим живот, чувствуя, как внутри мягко и настойчиво толкается наш будущий сын или дочка. Мы договорились в этот раз не узнавать пол до самого рождения. Тёплая, счастливая улыбка сама собой расцвела на губах.

— Конечно! Мы очень скучали и ждали, когда наш папочка вернётся из командировки. Считали часы, — ответила я тихо, но от всего сердца.

— И я безумно скучал! Всего три дня прошло, а словно месяц вас не видел, честное слово, — прошептал Миша, в два широких шага преодолев разделявшее нас расстояние и приближаясь вплотную.

Он склонился надо мной — всё такой же красивый, всё такой же родной. И я невольно задержала дыхание, как в самые первые дни нашего знакомства. Его ладонь бережно легла поверх моей, туда, где билась новая жизнь.

А затем Миша всё также, как и в самом начале наших отношений, страстно, но бесконечно нежно меня поцеловал. Поцелуй был наполнен обещанием, любовью и радостью от возвращения домой.

— Фу-у-у, опять целуются! — раздался сзади преувеличенно-брезгливый голос Егора.

Мы с Мишей рассмеялись, подхватывая обоих детей в общую охапку, и наша деревянная беседка, увитая диким виноградом, наполнилась самым главным звуком на свете — смехом нашей счастливой семьи.

Конец!