Глава 3

Глава 3

Сон был глубоким и безмятежным, как будто я провалилась в пухлое облако. Меня выдернуло оттуда настойчивое, но вежливое постукивание в дверь.

— Мисс Юлия? Вставайте, если хотите поесть мои фирменные блинчики с шоколадом. Они очень вкусные, — донесся из-за двери ровный, спокойный голос Генри.

Я с трудом открыла глаза, на миг забыв, где нахожусь. Роскошная комната, мягкий свет, пробивающийся сквозь щели в шторах... Память вернулась ко мне волной. Побег. Макс. Дворец.

— Сейчас, секунду, Генри! Я хочу умыться! — крикнула я, голос еще хриплый от сна.

— Хорошо, мисс Юлия. Блинчики ждут вас внизу на кухне. Поторопитесь, пока не остыли, — его шаги бесшумно удалились по коридору.

Я заставила себя подняться с невероятно удобной кровати и пошла в ванную. Теплая вода, дорогое мыло с ароматом апельсина и цветов... Все казалось нереальным. Я смотрела на свое отражение в зеркале — глаза еще сонные, но на лице уже не было следов вчерашних слез. Была лишь легкая тревога и смутное ожидание чуда.

Накинув на плечи мягкий халат, лежавший на стуле, я вышла из комнаты и направилась по широкой лестнице вниз, в сторону кухни, откуда доносился соблазнительный запах шоколада и свежей выпечки.

И вот я уже на полпути, моя рука лежит на резной деревянной периле, как вдруг до меня донесся его голос. Низкий, бархатный, но на этот раз не мягкий, а... стальной. Режущий, как лезвие. Он доносился из-за полуприкрытой двери кабинета.

— ...Да, сделай так, чтобы этот ублюдок отдал свой долг. Иначе... — пауза, и в ней повисла такая ледяная угроза, что у меня по спине побежали мурашки. — Иначе я не знаю, что с ним сделаю. Понятно? Да. Так и передай. Пока, брат.

Последнее слово прозвучало с какой-то зловещей, братской усмешкой.

Я замерла на ступеньке, не в силах пошевелиться. Воздух застрял в легких. Весь уют, вся сказка, все тепло от камина и надежда на спасение — все разбилось в вдребезги об эти несколько фраз, произнесенных тем самым бархатным голосом, который вчера называл меня «Юленькой».

«Иначе я не знаю, что с ним сделаю».

Перед глазами поплыли темные пятна. Я схватилась за перила, чтобы не упасть. Это был он? Тот самый Макс, который целовал мне руку, дарил розы, говорил о любви? Тот, кто казался рыцарем на блестящем коне?

А он... он был тем, с кем «братья» на связи. Тем, кто отдает приказы «сделать с ублюдком». Тем, в чьих «нежных» руках могла быть не только моя ладонь, но и чья-то судьба. Или жизнь.

Я была в шоке. Ноги стали ватными. Я медленно, как во сне, развернулась и побрела обратно наверх, в свою роскошную комнату-клетку. Запах шоколадных блинчиков вдруг стал тошнотворным.

Я сидела на краю кровати, все еще не в силах согреть заледеневшие пальцы, когда в дверь снова постучали. Не дожидаясь ответа, дверь открылась. На пороге стоял Макс. Он уже не говорил по телефону. Его лицо было серьезным, но в глазах плескалось беспокойство, которого я раньше не видела.

Он вошел и тихо прикрыл дверь за собой. —Ты слышала, да? — спросил он прямо. Его бархатный голос был низким, без прежней мягкости.

Я не могла солгать. Я лишь слегка кивнула, не в силах оторвать от него взгляд, пытаясь найти в нем того человека, что целовал мне руку. —Да, Макс… — мой голос прозвучал как чуждый шепот. — Что это было?

Он тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. В этом жесте была неподдельная усталость. —Прости, мне жаль, что ты это услышала. — Он сделал шаг ближе, но я непроизвольно отодвинулась. Он заметил это и остановился, его лицо исказилось от боли. — Просто… мой партнер по бизнесу. Тот, кому я доверял. Сбежал. Вчера. Забрав с собой тридцать миллионов рублей. Моих денег. Денег моих инвесторов. Я просто очень хочу вернуть свои деньги. По-хорошему или… — он запнулся, и его скулы напряглись.

И в этот миг свет из окна упал на него под странным углом. И мне показалось, что его глаза, эти бездонные темные глаза, на долю секунды блеснули не просто гневом. В них мелькнул какой-то глубокий, древний, кроваво-красный отсвет. Как тлеющий уголек в пепле. Жестокий и нечеловеческий.

Мгновение — и это исчезло. Возможно, это была игра света. Возможно, моё перепуганное воображение.

Но сердце ушло в пятки.

— «Иначе я не знаю, что с ним сделаю»… — прошептала я, цитируя его же слова.

Он смотрел на меня, и теперь в его взгляде была только суровая решимость. —В моем мире, Юля, слабость и доверчивость съедают заживо. Я не могу позволить себе быть съеденным. И я не могу позволить, чтобы пострадали те, кто мне дорог. — Он посмотрел на меня так, будто вкладывал в эти слова новый, страшный смысл. — Я должен быть сильным. Жестким. Иногда — жестоким. Чтобы защитить то, что важно.

Он снова шагнул ко мне, и на этот раз я не отпрянула. Его рука поднялась, и он медленно, давая мне время отстраниться, коснулся моей щеки. Его пальцы были горячими.

— И сейчас самое важное для меня — это ты. И твоя безопасность. И наш… будущий малыш. Я не позволю никому и ничему этому помешать. Ни жулику-партнеру, ни Роме, никому. Понятна мне?

В его словах не было любви. В них была одержимость. Железная воля. Право сильного. И тот красный отсвет в глазах, реальный он или нет, навсегда поселил во мне леденящий ужас. Я сбежала от одного типажа мужчины и попала в лапы к другому, гораздо более опасному.

И самым страшным было то, что часть меня все еще хотела ему верить. Все еще жаждала этой защиты. Даже такой, окровавленной.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Его губы обожгли кожу. —Иди умойся. Генри ждет с блинчиками. Все будет хорошо, Юленька. Я все улажу.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну с дрожью в коленях и с одной единственной мыслью, стучавшей в висках: «Во что я ввязалась?»

Я сидела на огромной кухне с видом на ухоженный сад и механически доедала последний кусочек вафли. Они и вправду были божественны — хрустящие снаружи, нежные внутри, с тающим горьковатым шоколадом. Но вкус был словно ватным, приглушенным гулким страхом, что сидел где-то глубоко внутри.

— Спасибо, Генри. Это было прекрасно, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Старый дворецкий с бесстрастным лицом кивнул, забирая мою тарелку. —Не за что, мисс. Это моя работа.

В дверном проеме возник Макс. Он был уже в пальто, с ключами от машины в руке. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, жесткий, и на мгновение задержался на моих губах, словно вспоминая вчерашний поцелуй в лоб, что до сих пор жёг кожу.

— Юля, — его голос прозвучал как приказ, пусть и обернутый в бархат. — Сиди тут. Никуда не уходи. Понятно?

Я молча кивнула, сжимая пальцы на коленях под столом.

— Я поеду по делам, — он сделал небольшую паузу, и в воздухе повисло невысказанное «разобраться с тем партнером». — А потом заеду, куплю тебе новый телефон. Твой старый, я так понимаю, ты не взяла.

Он подошел ко мне, взял мое подбородок в свои пальцы — жест одновременно нежный и властный — и наклонился. Его губы коснулись моих в быстром, но обжигающем поцелуе. В нем не было вопросов, было утверждение. Право.

— Целую, — он выдохнул мне в губы и отпустил меня.

Я сидела, не двигаясь, слушая, как хлопнула входная дверь, как заурчал заведенный двигатель, и как этот урчание постепенно затихло вдали.

На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем огромных напольных часов. Генри бесшумно перемещался у раковины.

Я осталась одна. В золотой клетке с дворецким в качестве надзирателя. С телефоном, который купит мне мой похититель-спаситель, чтобы я была на связи. И с вкусом шоколада и страха на губах.

«Сиди тут. Никуда не уходи».

И я сидела. Потому что боялась ослушаться. И потому что боялась того, что ждало меня за стенами этого прекрасного, страшного дома.

Тиканье часов казалось оглушительно громким. Я смотрела на спину Генри, который бесшумно двигался по кухне, ставя все на свои места. Комфорт и абсолютный порядок этого места вдруг стали казаться удушающими.

— Генри, а можно вопрос? — наконец выдохнула я, почти шепотом.

Он обернулся, держа в руках поднос с моей пустой тарелкой и оставшимся кусочком вафли. Его лицо, как обычно, было вежливой маской. —Конечно, милая. Задавай, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя, отеческая теплота, которая немного ослабила хватку страха у меня в груди.

Я сделала глубокий вдох. —А чем… занимается Макс?

Брови Генри чуть приподнялись в легком удивлении. —Он бизнесмен, разве он тебе не говорил?

— Говорил, но… что за бизнес? — я настойчиво посмотрела на него, пытаясь разглядеть хоть что-то в его ясных, старческих глазах.

Лицо Генри стало чуть более сдержанным, почти закрытым. Он отложил поднос и тщательно вытер руки о белоснежное полотенце. —Ох, этого, милая, я не знаю, — он развел руками, и в его жесте была какая-то театральная беспомощность, слишком идеальная, чтобы быть правдой. — Цифры, договоры, переговоры… Всё это для меня тёмный лес. Я в этом ничего не понимаю.

Он подошел поближе и опустил голос, хотя кроме нас в огромном доме никого не было. —Я же просто дворецкий. Мое дело — следить за домом и за тем, чтобы господину Максиму и его гостям было комфортно. А в его дела я не вмешиваюсь. И советую тебе, детка, — его взгляд стал на мгновение серьезным и предостерегающим, — не слишком углубляться в эти вопросы. Мужчины не любят, когда женщины лезут в их дела. Особенно такие мужчины, как господин Максим.

Он мягко, но настойчиво взял меня за плечио и развернул в сторону гостиной. —А теперь иди, отдохни. Посмотри телевизор. Почитай. В библиотеке есть замечательные книги. Не трать нервы на ерунду.

Он дал мне легкий, ободряющий толчок и снова повернулся к раковине, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Я побрела в гостиную, как он и велел. Но его слова — «особенно такие мужчины, как господин Максим» — и тот странный, предостерегающий взгляд не давали мне покоя. Он знал. Конечно, он знал. Он просто никогда и ни за что не скажет.

И это молчание было страшнее любой правды. Оно оставляло простор для самого ужасного воображения. И мое воображение уже вовсю рисовало картины, от которых стыла кровь.

Я осталась одна в огромной, безмолвной гостиной. Паркет из темного дерева блестел, как поверхность черного озера. Я обняла себя за плечи, на мне был теплый халат, но внутри все застыло.

Кто же ты такой, Макс Бронский? — проносилось в голове, ударяясь о стены сознания, как птица о стекло.

Бизнесмен. Это слово было таким пустым, таким ничего не значащим. Оно могло скрывать что угодно — от торговли недвижимостью до чего-то темного, того, о чем так старательно умалчивал Генри, того, что сквозило в том страшном телефонном разговоре. Того красного отсвета в глазах, который, мне теперь казалось, я не придумала.

Он был сильным. Решительным. Жестким до жестокости, когда дело касалось его интересов. Он сломал мою жизнь одним махом, выдернул из привычного болота, как сорняк, и перенес в эту золотую теплицу. Почему?

И почему именно меня?

Я была никем. Серой мышью. Забитой пышкой, над которой смеялся собственный муж. У меня не было ни связей, ни состояния, ни выдающейся внешности. Что он мог во мне найти? Что он такого увидел?

Вспомнились его слова: «Я видел, какая ты на самом деле. Умная, сильная, красивая». Но это же невозможно. Он не мог видеть того, чего не было.

Или… или он видел не то, что было, а то, что хотел увидеть? Какую-то идею. Образ. Пустую вазу, которую можно наполнить собой. Мягкую, податливую глину, из которой можно вылепить ту женщину, что ему нужна.

Может, ему нужна была именно такая — запуганная, благодарная за спасение, не имеющая никого и ничего, полностью от него зависимая. Та, которую не нужно завоевывать. Которую можно просто взять. И которая из страха или из чувства долга никогда не предаст, не уйдет, не предъявит претензий.

И этот дом… Эта роскошная клетка. Она была не подарком. Она была доказательством его силы. И одновременно — моей тюрьмой. Потому что выйти из нее было некуда. Обратной дороги не существовало.

Я подошла к огромному панорамному окну и прижалась лбом к холодному стеклу. На улице начинал накрапывать дождь, затягивая парк в серую, слезливую дымку.

Он привел меня сюда, потому что я была удобной. Потому что я была никем. И он мог сделать из меня кого угодно. Свою вещь. Свою тайну. Свою пленницу.

И самое страшное было в том, что даже осознавая это, я все еще чувствовала к нему что-то… Не благодарность уже. Не любовь. А странную, болезненную привязанность жертвы к палачу. Потому что он был единственным, кто предложил ей руку. Даже если эта рука вела в ад.

«Почему именно я?» — снова прошептала я беззвучно, глядя на свое бледное отражение в стекле.

И тишина дома ответила мне лишь гулом собственного страха.

Через час, его голос, прозвучавший из прихожей, заставил мое сердце сделать сальто. «Дорогая, я дома». Такие простые, такие домашние слова, которые в его устах звучали как приказ и как обещание одновременно. И еще... нотка усталости? Или чего-то другого.

«С новым телефончиком».

Я сорвалась с места и побежала вниз по лестнице, забыв обо всех страхах и подозрениях. Любопытство и какая-то иррациональная надежда гнали меня вперед.

Я влетела на кухню, запыхавшаяся, и замерла на пороге.

Макс стоял спиной к окну, за которым уже вовсю хлестал дождь. В руке он сжимал фирменную коробку с телефоном. И он был... весь в ссадинах.

Я ахнула, рука сама потянулась ко рту. Его нижняя губа была распухшей и разбитой, запекшаяся кровь темнела в уголке. Переносица была красной и припухшей, а под левым глазом наливался сине-багровый фингал.

— Макс! Боже мой! — я подбежала к нему, забыв о всякой осторожности. — Что случилось? Кто тебя так? Кто тебя побил?!

Он повернул ко мне лицо, и в его глазах, несмотря на боль, читалось дикое, хищное удовлетворение. Он усмехнулся, тут же поморщившись от боли в губе.

— Не волнуйся, красотка, — его голос был немного гнусавым из-за распухшего носа. — Я им больше навалял. Это так, мелочи. Пустяки.

Он легко отмахнулся, как будто говорил о разбитой чашке, а не о своем избитом лице. Но в его взгляде была та самая сталь, то самое «что-то», что заставляло кровь стынуть в жилах. Он не был жертвой. Он был хищником, вышедшим из драки и довольным ее исходом.

Он протянул руку и поставил белую коробку с яблоком на крышку на стол. Движение было резким, немного нервным.

— Держи. Современная модель. Сим-карта уже внутри. Мой номер единственный в записной книжке. Больше никого пока не будет.

Он сказал это так, будто выдавал не подарок, а средство связи строгого режима. Единственный номер. Его номер. Чтобы я всегда была на связи. Всегда могла позвать его. Или чтобы он всегда мог позвать меня.

Я смотрела то на его разбитое лицо, то на коробку с телефоном. Подарок, купленный на деньги, отнятые у кого-то с помощью силы? Или это была просто бытовая потасовка? Но его глаза... в них не было ничего «бытового». Там был холодный, расчетливый огонь.

— Ты... ты уверен, что тебе не к врачу нужно? — тихо спросила я, все еще не решаясь коснуться коробки.

— Я сказал, все в порядке, — его тон стал чуть более резким. Он повернулся к холодильнику и достал бутылку воды. Пил большими глотками, запрокинув голову, и я видела, как напряглись мышцы его шеи. — Не переживай за меня. Лучше телефон посмотри. Должна понравиться.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде, сквозь боль и усталость, читалось ожидание. Ожидание благодарности. Восторга. Он совершил подвиг — добыл мне телефон. И получил в лицо за что-то, о чем я никогда не узнаю.

Я медленно, будто в замедленной съемке, протянула руку и взяла коробку. Она была холодной и идеально гладкой. Как и все в этом доме.

Открыв коробку, я начала включать телефон и.. Застыла с холодной коробкой в руках, не в силах оторвать взгляд от экрана. Сердце заколотилось где-то в горле, сжимаясь в ледяной ком.

На заставке нового телефона сияла я.

Не сегодняшняя, напуганная и растерянная. А та, что была… кажется, в другой жизни. Мне было чуть меньше, щеки румяные, глаза сияют. Я широко улыбаюсь, подняв в тосте бокал с шампанским. А на заднем фоне угадывается интерьер дорогого ресторана с белоснежными скатертями и хрустальными бокалами.

Тогда мы с Ромой праздновали мое повышение до главного бухгалтера.

Память больно ударила по вискам. Он тогда гордился мной. Купил самые дорогие цветы, заказал столик в лучшем месте. Целовал при всех и говорил: «Моя умница!». Это был один из последних светлых дней, перед тем как его шутки стали колкими, а взгляды — презрительными.

Слезы выступили на глазах. От ностальгии по той, наивной Юле. От жалости к себе. И от нового, пронзительного страха.

Интересно, он ищет меня?

Мысль пронеслась, как молния. Рома. Проснулся ли он в пустой квартире? Поднял ли тревогу? Или… ему все равно? Может, он только обрадовался, что избавился от «бегемота»?

Но тут же другая, гораздо более жуткая мыссть заставила кровь похолодеть.

Откуда у Макса это фото?

Оно было из моей личной, закрытой от всех страницы в соцсети. Той, что я давно не обновляла. Туда были доступны только самые близкие. Я… никому не давала пароль.

Значит… он его нашел. Или взломал. Он следил за мной. Давно. Очень давно. Он знал обо мне все. Мои радости, мои печали, мой брак, мою работу. Он наблюдал. И ждал.

«Почему именно меня?»

Теперь у этого вопроса появился новый, пугающий ответ. Потому что я ему понравилась. Как картинка. Как объект. Как вещь, которую он давно присмотрел и решил забрать. Он изучал меня, как свою будущую собственность.

Я подняла глаза на Макса. Он стоял, прислонившись к столешнице, и смотрел на меня, вытирая платком кровь с губы. Его взгляд был тяжелым, властным, полным того самого собственнического удовлетворения.

— Нравится? — хрипло спросил он, имея в виду, конечно, телефон. Но мне показалось, что он спрашивает про фото. Про то, что он владеет теперь и этим моментом моего прошлого тоже.

Я не смогла вымолвить ни слова. Просто кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он улыбнулся своей разбитой губой. —Отлично. Теперь ты всегда на связи. Всегда со мной.

— И кстати Юля, у меня к тебе есть просьба. Мне нужно чтобы ты родила мне сына, наследника — Сказал мужчина.

Я застыла на мгновение, его слова все еще эхом отдавались в тишине кухни. Сын. Наследник. Сердце сделало странный прыжок — не только от страха, но и от чего-то еще. От щемящей, давно забытой надежды.

Я посмотрела на него — на его разбитое лицо, в котором читалась не только жесткость, но и удивительная уязвимость. Этот сильный, могущественный мужчина боялся времени. И он выбрал меня.

Слезы счастья и смятения выступили на глазах. Да, это было внезапно. Пугающе. Но...

Я сделала шаг к нему, моя рука сама потянулась коснуться его руки. —Макс... — голос мой дрожал, но в нем звучала решимость. — Я... я помогу исполнить твою мечту.

Я увидела, как его напряженные плечи чуть опустились, будто с них свалилась тяжесть.

— Ты спас меня, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — От Ромы. От моего прошлого... от того быта, где я была никем. Ты дал мне все это... — я обвела рукой роскошную кухню. — Ты увидел во мне то, чего не видел никто другой. Силу. Даже я сама ее в себе не видела.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Радость боролась с тревогой, но благодарность и зарождающаяся привязанность побеждали. —Если ты веришь, что я смогу... что мы сможем... то да. Я хочу этого. Я хочу дать тебе сына.

Но затем мои пальцы слегка сжали его руку, и в голосе прозвучала легкая, едва уловимая нотка неуверенности. —Это так... быстро. И так серьезно. Просто... дай мне немного времени, чтобы привыкнуть к этой мысли, хорошо? Я не кукла. Я хочу понять все. Для нас обоих. Для нашего будущего.

Я произнесла это не как протест, а как просьбу. Как желание быть частью его плана.

— Только, Юль, я даю подумать тебе ровно неделю. Не хочу ждать, я все таки деловой человек — Сказал мужчина, громко и чётко, даже воздух в комнате шелохнулся.

Его слова, такие спокойные и в то же время не терпящие возражений, повисли в воздухе тяжелым колоколом. Не долго. Спустя неделю.

Он давал мне время. Но не милость. Не безграничное понимание. Это был ультиматум, обернутый в бархат. Срок, отмеренный его нетерпением.

Я почувствовала, как только что расправившиеся плечи снова напряглись. Легкая улыбка застыла на моих губах. Сердце, которое секунду назад трепетало от надежды, теперь застучало с новой силой — теперь от осознания ловушки.

Но я кивнула, стараясь, чтобы жест выглядел уверенным. Благодарным. —Хорошо, Макс. Спасибо. Неделя… — я сделала глубокий вдох, словно ловя ртом воздух в слишком тесном помещении. — Этого достаточно. Я должна… я хочу принять правильное решение. Для нас. Для нашего будущего.

Я произнесла это, вкладывая в слово «нашего» всю возможную нежность и преданность, на которую была способна. Я должна была играть эту роль. Роль спасенной, благодарной, готовой на все женщины. Пока не пойму, как мне быть.

Он наблюдал за мной, его пронзительный взгляд, казалось, сканировал каждую мою эмоцию, каждое движение лицевых мышц. Казалось, он искал следы сомнения, страха, неискренности.

Наконец, он медленно кивнул, и тень удовлетворения скользнула в его глазах. —Я жду твоего ответа, Юленька. Я знаю, он будет правильным.

Он повернулся и вышел, оставив меня одну с телефоном в одной руке и с тяжелым камнем на сердце — в другой.

Неделя. Всего семь дней, чтобы решить, готова ли я навсегда связать свою жизнь, свое тело, будущее своего ребенка с этим человеком. С его миром, полным теней, жестокости и невысказанных угроз.

Радость угасла, сменившись трезвым, холодным расчетом. Да, он спас меня. Но цена этой свободы с каждым часом становилась все страшнее и очевиднее.